Новый дом Степановых пах стружкой, свежей краской и надеждой. Анастасия любила этот запах.
Она любила все в этом доме: широкие подоконники, на которые можно будет поставить горшки с геранью, как у бабушки, большую плиту с шестью конфорками и эту ни с чем не сравнимую новизну.
Это был их с Димой дом, который они строили пять лет, откладывая каждую копейку и отказывая себе в отпусках и новых вещах.
Дима стоял посреди пустой гостиной, засунув руки в карманы джинсов, и с видом полководца оглядывал ее.
— Здесь поставим большой угловой диван, — мечтательно произнесла Анастасия, прижимая к груди каталог мебели. — Кожаный, темно-коричневый. Будем по выходным кино смотреть.
Дима хмыкнул, но как-то рассеянно. Анастасия подошла к нему, обняла со спины, уткнувшись носом между лопаток.
— Представляешь? Наше воскресное утро. Ты жаришь яичницу с беконом, я завариваю кофе в той здоровой чашке, которую мы купили в Праге... Никуда не надо спешить.
Он накрыл ее руки своими, но тут же мягко высвободился и подошел к окну, выходящему во двор, где экскаватор еще ковырял траншею для дренажа.
— Насть, — начал он, не оборачиваясь. — Я тут подумал. Дом большой. Очень большой.
— Ну да, — насторожилась она. — Триста метров. Мы же хотели, чтобы было место для детей, для гостей...
— Для гостей, — эхом отозвался он. — А для самых близких? Для семьи?
Сердце Анастасии непроизвольно дернулось. Она уже знала, что он скажет. Знала по тому, как он мял пачку «Беломора» в кармане (бросил курить год назад, но в моменты волнения всегда доставал пачку), по напряженной линии его плеч.
— Я разговаривал с отцом, — продолжил Дима, поворачиваясь к ней. — У них там, в старой хрущевке, трубы скоро вообще развалятся. Лифт не работает, пятый этаж. Маме тяжело подниматься, и одиноко им там. Здоровье уже не то.
— Дима...
— Подожди, не перебивай, — он шагнул к ней. — Мы же русские люди. У нас так принято, чтобы родители и дети были вместе. Чтобы дед с бабкой внуков нянчили. Чтобы за общим столом собирались. Мы им отдадим первый этаж. Там спальня, гостиная, санузел отдельный. У них будет свой угол. Никто никому мешать не будет.
Анастасия молчала. В голове шумело. Первый этаж, с отдельным входом на террасу, они планировали обустроить под свой будущий спортзал и мастерскую, где она могла бы шить.
— А как же... — голос ее дрогнул. — А как же мы? Дима, мы пять лет ждали, когда въедем сюда. Вдвоем.
— Мы и будем вдвоем! — воскликнул он, пытаясь ее обнять, но она отстранилась. — Они же на первом этаже, мы на втором. Это же не коммуналка.
— Это коммуналка, — тихо сказала Анастасия. — Только с двумя этажами.
Дима вздохнул, как вздыхают в ответ уставшему ребенку, который не понимает очевидных вещей.
— Настя, это же мои родители. Они для меня всё сделали. Отец на двух работах пахал, чтобы я в институт поступил. Мама носки мне вязала до армии. Я им обязан. И если я сейчас, имея возможность, не помогу, какой же я сын после этого? Какой же я человек?
Он говорил правильно. Слова были железобетонные, против них не попрешь. Анастасия чувствовала себя эгоисткой, мелкой душонкой, которая думает о своей мастерской, когда старики мучаются в хрущевке без лифта. Но в груди разрастался холодный ком.
— Мы могли бы снять им квартиру, — предложила она, цепляясь за соломинку. — Хорошую, рядом с нами. Или помочь деньгами на обмен...
— Снять? — Дима посмотрел на нее так, будто она предложила выгнать родителей на улицу. — Чужим людям платить, чтобы они жили в чужой квартире? Чтобы они чувствовали себя никому не нужными? Нет. У нас есть дом. Семья должна быть вместе. Точка.
В последнем слове было столько стали, что Настя поняла: спорить бесполезно. Решение уже принято. Он не спрашивал, а ставил ее перед фактом.
Вечером они не разговаривали. Анастасия лежала на надувном матрасе в спальне на втором этаже, смотрела в потолок и слушала, как за стеной возится Дима.
Она представляла себе эту идеальную картину: «семья вместе». Вот Галина Ивановна, его мама, заходит на кухню, когда Настя в халате варит утренний кофе, и поджимает губы: «Настенька, а ты разве не собираешься завтрак мужу готовить? А я вот всегда Димочке с утра оладушки пекла».
Вот Виктор Семенович, его отец, включает телевизор на полную громкость в своей «половине», и звук новостей или футбола гудит по всему дому.
Вот они приводят своих друзей, чтобы похвастаться домом сына, и дом перестает быть их с Димой убежищем, превращаясь в проходной двор.
Она знала свекров. Хорошие, в общем-то, люди, но другие, с другими привычками, с другим укладом. Галина Ивановна привыкла командовать в своей семье, а Витя, как она называла мужа, привык подчиняться.
Настя же, выросшая без отца, с тихой, интеллигентной мамой-библиотекарем, привыкла к другому — к уважению личных границ, к тишине, к праву на свое пространство.
Через неделю родители Дмитрия въехали. Галина Ивановна, сухая, поджарая женщина с цепким взглядом, тут же начала обживать территорию.
Ей не понравилось, где Настя планировала поставить диван. Она передвинула коробки. Ей не понравился цвет стен в прихожей, которые Настя с таким трудом подбирала.
— Серая? — фыркнула свекровь, трогая стену пальцем. — Тюрьма, что ли? Скука смертная. Вот у нас в квартире обои были, золотистые, с вензелями, красиво.
— Это цвет «мокрый асфальт», — терпеливо пояснила Настя. — Он сейчас очень модный. Сочетается со светлой мебелью.
— Мода эта ваша — ересь, — отрезала Галина Ивановна. — Ладно, хозяйка — барыня.
Но это «барыня» прозвучало как приговор. Виктор Семенович оказался мужиком молчаливым и основательным.
Он тут же полез в систему отопления, раскрутил какой-то вентиль, и полдня Настя с Димой вычерпывали воду из подпола.
— Да не туда ты крутил, батя! — кричал Дима, стоя по щиколотку в воде.
— А чего она хлипкая такая, система твоя? — ворчал отец. — Раньше всё на совесть делали.
Настя сидела на ступеньках, сжимая в руках мокрую тряпку, и чувствовала, как ее дом наполняется чужими запахами, чужими звуками, чужой жизнью.
Пахло уже не стружкой, а щами, которые с утра поставила варить Галина Ивановна, и застарелым табаком от куртки Виктора Семеновича.
Противостояние со свекровью началось не сразу, оно назревало медленно.
— Настюша, ты почему в магазин ходишь в этих... джинсах рваных? — спросила как-то Галина Ивановна, увидев невестку, собирающуюся за продуктами. — Как бомжиха. Люди же смотрят. Стыдно перед соседями.
— Это модно, Галина Ивановна. Такая модель.
— Мода для дурочек, которые мужа удержать не могут, — парировала свекровь, многозначительно стрельнув глазами в сторону Димы, читающего новости в телефоне. — Вот я в твоем возрасте всегда при параде была. Витя с работы придет — у меня и ужин, и я накрашена, и платье отутюжено.
Дима поднял глаза, уловил напряжение и тут же уткнулся обратно в экран. Он не любил конфликтов и предпочитал позицию страуса.
— Мам, оставь, — буркнул он вполголоса.
— А что я? Я добра желаю, — не унималась та. — Учить вас, молодых, некому. Вот я и учу.
Настя молча взяла кошелек и вышла. На улице она глубоко вздохнула.
В другой раз Виктор Семенович занял ванную на втором этаже ровно в то время, когда Настя собиралась на важную встречу с потенциальным заказчиком.
Она попыталась попасть в санузел на первом этаже, но тот тоже оказался занят свекровью. Настя нервно ходила по второму этажу, боясь опоздать.
— Дима, скажи отцу, что ванная не общая, — попросила она мужа вечером. — У них свой санузел. Зачем он ходит в наш?
— А какая разница? — искренне удивился Дима. — У них вода чуть дольше греется. Ну, потерпи. Человек с дороги, с дачи приехал, устал.
— Я тоже устаю, — тихо сказала Настя. — И мне нужно было на работу.
— А, работа, — махнул рукой Дима. — Твоя работа подождет.
Для него её работа всегда была чем-то несерьезным, хобби, которое приносит небольшие деньги. Он работал в крупной строительной фирме прорабом, приносил в дом основной доход и считал, что имеет право решать.
Ссора грянула через месяц. Настя, наконец, выкроила время и начала обустраивать свою мастерскую в бывшей гостевой комнате на втором этаже.
Она купила удобный стол, стойку для образцов, повесила свои любимые эскизы. Дима обещал провести туда дополнительные розетки.
В субботу утром Настя поднялась в мастерскую и обомлела. Ее стол был сдвинут к стене, эскизы сняты, а на освободившемся месте стояла старая, продавленная тахта, обитая зеленым велюром. На тахте, подложив под голову валик, мирно похрапывал Виктор Семенович.
Настя спустилась вниз на ватных ногах. На кухне Галина Ивановна пила чай с Димой.
— Дима, почему в моей мастерской спит твой отец?
— А, ты уже видела? — Дима улыбнулся, как ни в чем не бывало. — Папе показалось, что на первом этаже душно, окна на юг. А у нас в той комнате северная сторона, прохладно. Он там днем отлично отдыхает.
— Это моя мастерская, — повторила Настя, чеканя каждое слово. — Мое рабочее место. Я не давала согласия превращать ее в спальню.
Галина Ивановна отставила чашку с громким стуком.
— Ой, подумаешь, мастерская! — всплеснула она руками. — Подумаешь, картиночки свои рисует. У человека здоровье неважное, ему покой нужен. А ты из-за каких-то тряпочек скандал затеваешь. Не стыдно?
— Мама, не вмешивайся, пожалуйста, — попросил Дима, но без особой настойчивости.
— А кто вмешивается? Я правду говорю. Семья — это когда друг другу уступают. А ты, Настя, всё только о себе думаешь. Мы вон с Витей всю жизнь для Димы прожили, а теперь, выходит, мы ему и в доме не нужны? Мы в уголке, на первом этаже, ютимся, а тут целая комната простаивает!
— Эта комната не простаивает! — Настя повысила голос, чего раньше никогда не позволяла. — Я там работаю! Это мой доход! Может, и скромный, но мой!
— Доход, — хмыкнула свекровь. — Сидит в компьютере, картинки клеит. Это не работа, это баловство. Ты бы лучше научилась борщ варить, как я, да за мужем ухаживать, а не в "художниц" играла.
Дима сидел, вжав голову в плечи. Настя перевела взгляд на него.
— Дима, скажи что-нибудь. Это же наш дом. Или ты считаешь, что я тут никто и мое мнение ничего не значит?
Он поднял на нее глаза. В них была усталость и глухое раздражение. Раздражение на нее, на мать, на отца, на всю эту ситуацию, которую он сам же и создал.
— Настя, ну правда, не раздувай из мухи слона, — устало произнес он. — Ну поспит батя днем в прохладе. Тебе жалко, что ли? Он же не насовсем. Что ты как чужая? Это же мои родители.
Эти слова стали последней каплей. «Что ты как чужая?» Она и чувствовала себя чужой в собственном доме, где теперь всем заправляли чужие привычки и чужие правила.
— Я поеду к маме, — сказала Настя тихо. — Поживу у нее пару дней. Пока вы тут решите, где чьи комнаты и кто кому что должен.
Она развернулась и пошла собирать вещи. Дима не окликнул ее. Галина Ивановна за его спиной удовлетворенно поджала губы и принялась мыть посуду, громко звеня чашками.
У мамы Настя проплакала весь вечер. Мама, Лидия Васильевна, седая, худенькая женщина с умными, усталыми глазами, гладила ее по голове.
— Глупая ты моя, — шептала она. — Замуж выходишь не за человека, а за его семью. Это надо было сразу понимать.
— Я думала, мы отдельно будем, — всхлипывала Настя. — Мы же специально дом строили, чтобы отдельно...
— Дом — это стены, доченька. А семья — это люди. И если твой Дима не готов поставить тебя, свою жену, на первое место, если для него «семья» — это только он и его родители, а ты прилагаешься, то никакие стены не спасут. Он уже выбрал.
Три дня Настя не брала трубку. Дима прислал несколько смс: «Настя, вернись, поговорим», «Мама переживает, у нее давление», «Ты не права». Ни одного «я тебя люблю», ни одного «я соскучился». Только претензии и попытки переложить всю вину на нее.
На четвертый день Настя вернулась. Но не потому, что простила, а потому, что надо было что-то решать.
Она вошла в дом и сразу поняла: все стало только хуже. В коридоре пахло жареной рыбой, на журнальном столике в гостиной, где Настя мечтала о дизайнерских альбомах, лежала стопка газет и стояла пустая банка из-под соленых огурцов. Из мастерской доносился храп.
Она поднялась на второй этаж, в их спальню. Дима был там, сидел на кровати и смотрел телевизор.
— Привет, — сказал он, не выключая звук.
— Привет, — ответила Настя, садясь в кресло напротив.
— Ну что, набушевалась? — спросил муж с кривой усмешкой. Хотел пошутить, но шутка вышла злой.
— Я не бушевала, а думала.
— И к чему пришла?
Настя посмотрела на него внимательно. На этого человека, с которым прожила пять лет. Любила ли она его? Наверное, да. Но сейчас чувствовала только пустоту.
— Я пришла к тому, что у нас с тобой разные семьи, Дима, — она старалась говорить спокойно. — Для тебя семья — это когда все в одной куче, когда нет границ, когда родители имеют право решать, как их взрослому сыну и его жене жить. Для меня семья — это ты и я. И потом наши дети. Это наш корабль. А родители — это другие корабли. Они могут быть рядом, могут приходить к нам в гости, мы можем им помогать. Но штурвал должен быть в наших руках. А ты отдал штурвал им.
— Опять ты за своё! — вспылил Дима, вскакивая. — Я им ничего не отдавал! Они просто живут! Неужели тебе их не жалко? У них вся жизнь прошла, они старость заслужили в тепле и заботе!
— В заботе — да. Но не за счет моей жизни, Дима. Не за счет моей работы, моего покоя, моих нервов. Я готова помогать им материально, нанимать сиделку, возить их по врачам. Но я не готова жить с ними под одной крышей. Я не готова, чтобы мой дом перестал быть моим.
Дима замолчал. Он смотрел на неё так, будто видел впервые, и, кажется, понял, что Настя не просто истерит.
— И что ты предлагаешь? — спросил тихо мужчина.
— Я предлагаю тебе выбрать, — ответила Настя, и голос её дрогнул. — Их или меня. Если ты их оставляешь, я ухожу навсегда. Подадим на развод, дом продадим или ты будешь выплачивать мне мою долю. Если выбираешь меня, мы ищем им квартиру. Снимаем или покупаем, в ипотеку, как-то. Я готова вкладывать свои деньги. Но жить я буду только с тобой.
— Ты ставишь мне ультиматум? — в его голосе зазвучало неверие.
— Да. Ставлю. Потому что дальше так жить нельзя. Потому что я начала ненавидеть твою маму за её бестактность и твоего отца за то, что он спит в моей мастерской. И если так пойдет дальше, я возненавижу и тебя. Я не хочу этого. Я хочу тебя любить. Но для этого мне нужно, чтобы мой дом был моим.
Повисла долгая, тяжелая тишина. Слышно было только, как внизу Галина Ивановна запела старую песню, гремя кастрюлями.
Дима отвернулся к окну. Его спина была напряжена. Настя смотрела на эту спину и понимала, что, возможно, видит её в последний раз.
— Я не могу их выгнать, — наконец сказал он глухо. — Пойми. Не могу. Это подло.
— Это не подло, — тихо ответила Настя, поднимаясь. — Это называется «сепарироваться от родителей». Стать взрослым. Но, видимо, ты к этому не готов.
Она подошла к шкафу, достала спортивную сумку и начала молча складывать вещи. Дима не оборачивался. Уже у двери она остановилась.
— Ключи я оставлю на тумбочке в прихожей. Документы на дом у нотариуса. Решение сообщишь. Но долго я ждать не буду.
Она вышла, спустилась по лестнице. В гостиной Галина Ивановна делала вид, что вытирает пыль, но жадно ловила каждое движение невестки.
— Настенька, ты куда? А ужинать? Я пирожков напекла, с капустой, как Димочка любит... — заискивающе пропела она.
Настя посмотрела на свекровь. На ее лице читалось плохо скрываемое торжество победительницы.
— Кушайте на здоровье, Галина Ивановна, — спокойно ответила невестка.— Вы своего добились.
Она положила ключи на тумбочку и вышла на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо свежестью.
За воротами её ждало такси. Она села в машину, назвала адрес мамы и только тогда позволила себе разрыдаться.
Дима так и не сделал свой выбор. Точнее, сделал его молчком, выбрав родителей.
Настя подала на развод, и суд обязал бывшего мужа выплатить ей ровно половину от стоимости дома.