Алина лежала в темноте и смотрела в потолок. Тело приятно ныло после двенадцатичасовой смены в офисе, где она, как проклятая, разгребала аврал перед сдачей годового отчета.
Рядом мирно посапывал Димка, её муж, раскинувшись «звездочкой» на своей половине кровати.
В голове лениво проплывали обрывки мыслей: «Завтра хотя бы суббота, высплюсь... надо купить корм коту... и маме позвонить».
И тут же, как назойливая муха, в этот уютный рой вклинилась другая мысль: свекор.
Пётр Иванович на днях звонил и, таинственно понижая голос, намекал, что хочет сделать им «сюрприз».
Алина хмыкнула в подушку. Сюрпризы Петра Ивановича всегда были явлением специфическим.
То он привозил огромный мешок картошки, которая через неделю начинала прорастать прямо в прихожей, то дарил Димке на день рождения ящик инструментов, хотя тот вообще ничего не умел чинить.
Но этот «сюрприз»... Алина мысленно представила, как Пётр Иванович врывается к ним в четыре утра.
Картинка вышла настолько абсурдной, что она даже улыбнулась. «Ну не запрется же он посреди ночи к людям, которые понятия не имеют о его приезде, — подумала она, зарываясь носом в одеяло. — Это же чистое безумие. У него совесть есть, в конце концов. Он же не дикарь какой-нибудь, а пожилой интеллигентный мужчина... был когда-то».
С этой успокоительной мыслью она провалилась в сон. Телефонный звонок ворвался в квартиру, как пожарная сирена.
Алина подскочила, мгновенно ослепнув от яркого дисплея телефона на тумбочке.
Часы показывали 3:47. Дима рядом заворочался, издавая нечленораздельные звуки.
— Алло... — хрипло прошептала Алина в трубку, еще надеясь, что кто-то ошибся номером.
— Алишка, дочка! — раздался бодрый голос Петра Ивановича. — Спите, что ли? Вы это, открывайте, мы приехали! Сюрпри-и-из!
Алина присела на кровати. Сердце, пропустив пару ударов, ухнуло в пятки.
— Пётр Иванович? — переспросила она. — Который час? Вы где?
— Так у дверей ваших стоим! — радостно сообщил свекор. — Диму буди. Мы не одни, я тут с Геннадием и Эльвирой, попутчиками. Познакомитесь!
— С кем? — только и смогла выдохнуть Алина, но в трубке уже раздались короткие гудки.
— Дим, — она ткнула мужа в плечо. — Дима, вставай. Там твой отец приехал с Геннадием и Эльвирой.
Дима открыл один глаз. В нем читалось абсолютное непонимание всего происходящего.
— Чего?
— Твой отец приехал с какими-то людьми и стоит под дверью, — отчеканила Алина, натягивая халат поверх длинной футболки.
Сон как рукой сняло. Его сменила холодная волна злости, смешанной с отчаянием.
Она прошлепала босиком по холодному полу в прихожую. В глазок было видно радостное лицо Петра Ивановича.
За его спиной маячили еще две фигуры: мужчина с большим пузатым чемоданом и женщина в пуховом платке, поверх которого была надета дорожная шапочка.
Алина вздохнула и открыла дверь, впуская в квартиру клубы морозного воздуха и аромат дешевого табака.
— Ну, здравствуйте, дети! — Пётр Иванович, огромный, в тяжелом драповом пальто, шагнул вперед и сгреб сонную Алину в охапку, чмокнув в щеку колючими усами. — А вот и мы! Не ждали? А мы специально! Сюрприз!
— Пап, ты с ума сошёл? — Дима вышел из спальни, на ходу пытаясь натянуть спортивные штаны. — Четыре часа утра!
— И что, что четыре? Самое время! Дороги пустые, — беззаботно отмахнулся Пётр Иванович, протискиваясь в прихожую и начиная разуваться. — Проходите, проходите, чего встали! Это Геннадий, это Эльвира. Мы с ними в поезде познакомились, ехали в одном купе. Оказалось, им тоже в наши края, ну я и предложил: поехали, говорю, ко мне, к сыну! У нас и переночуете, и отметим знакомство!
— Ой, извините, ради Бога, что так поздно, — затараторила женщина по имени Эльвира, стягивая с головы шапочку и обнаруживая под ней начес высотой с Эйфелеву башню. — Пётр Иванович такой компанейский, так интересно рассказывал, мы и не устояли. А вы не беспокойтесь, мы люди не гордые, на полу посидим.
Геннадий, молчаливый мужчина с лицом человека, привыкшего ко всем неожиданностям судьбы, кивнул и поставил чемодан на пуфик.
— Дим, поставь чайник, — скомандовал Пётр Иванович, уже чувствуя себя главным. — Алина, доставай, что там у вас есть. Помидорчики там, огурчики. Мы с дороги, голодные, как волки.
Дальше был ад, продлившийся двое суток. Алина, чья нервная система ещё не отошла от рабочей недели, механически нарезала бутерброды, пока Дима пытался втолковать отцу, что так делать нельзя. Но Пётр Иванович был глух к любым доводам.
— Да ладно вам, чего вы как неродные! — гремел он на всю однушку. — Семья же! А ты, Алинка, чего смурная такая? Иди к нам, посиди! Геннадий, наливай! За знакомство!
Эльвира, успевшая освоиться, курила в форточку на кухне, стряхивая пепел прямо в раковину, и рассказывала про свою тяжелую жизнь и неблагодарную дочь.
Алина кивала, сжимая в кармане халата телефон и мысленно умоляя его зазвонить и вызвать её на работу.
В шесть утра застолье пошло на спад. И тут встал вопрос с ночлегом.
— Диман, давай раскладушку, — распорядился Пётр Иванович, который, кажется, был единственным, кто не чувствовал себя неловко. — Мы с Геннадием тут ляжем, в зале. А Эльвира с Алиной на вашей кровати. А ты, Димка, на кухне, на полу.
— Пап, у нас нет раскладушки, — сквозь зубы процедил сын.
— Как это нет? — искренне удивился Пётр Иванович. — Ну, значит, на полу. Ладно, тогда давайте так: я ложусь здесь, на диване. Геннадий — вот тут, кресло разложи. Эльвира — с Алиной, а ты, Димка… ну, приткнешься как-нибудь на кухне.
Алина открыла рот, чтобы возразить, но Дима, заметив её взгляд, легонько сжал её локоть. «Не при отце, пожалуйста», — читалось в его уставших глазах.
В итоге Эльвира, кряхтя и вздыхая, плюхнулась на супружеское ложе Алины и Димы, заняв две трети кровати.
Алина вжалась в самый край, чувствуя спиной чужое тепло и вдыхая запах чужих духов, смешанный с табаком.
Дима ушел на кухню и, судя по звукам, пытался устроиться на составленных вместе табуретках.
Геннадий богатырским храпом сотрясал стены из кресла. Пётр Иванович на диване спал без задних ног, удовлетворенный удачным сюрпризом.
Алина не спала. Она лежала с открытыми глазами и, не моргая, смотрела в потолок.
Утром, вернее, в обед, когда «гости» наконец-то продрали глаза, начался новый круг ада.
Завтрак. Посуда. Разговоры. Эльвира попросилась в душ, после чего в ванной можно было собирать урожай волос.
Геннадий смотрел телевизор на полную громкость, пока Алина пыталась дописать отчет, который забыла доделать в пятницу.
Пётр Иванович с чувством выполненного долга играл с котом, который в ужасе забился под шкаф.
В понедельник утром, когда Алина, невыспавшаяся и разбитая, собиралась на работу, Пётр Иванович удивлённо поднял брови:
— А ты куда? Оставайся! Мы же еще не наговорились! Гулять пойдем, город покажем Геннадию с Эльвирой.
— У меня работа, Пётр Иванович, — ответила Алина, завязывая шарф так, будто это удавка.
— Да брось ты! Позвони, скажи, что болеешь, — махнул он рукой. — Семья важнее.
— Это вряд ли, — буркнула Алина себе под нос, вылетая за дверь.
Весь день она проклинала всё на свете. Силы, нужные для работы, были бездарно растрачены на ночные бдения и моральное подавление бунта.
К вечеру, едва держась на ногах, она вернулась в квартиру, которая снова гудела от голосов и звона посуды.
— О, Алина пришла! — заорал Пётр Иванович из-за стола, где уже дымилась тарелка с пельменями, которые Дима героически сварил. — Давай к нам, устала, поди. Накладывай!
Алина сняла пальто, прошла в комнату и села. Рядом с ней плюхнулась Эльвира и, по-свойски толкнув локтем, сказала:
— А мы тут про тебя говорили. Пётр Иванович говорит, что ты у него невестка — золото. Работаешь, хозяйство ведешь. А я вот своей дуре все толкую...
Алина смотрела на этих людей, на мужа, который виновато отводил глаза, на свекра, сияющего, как начищенный самовар, и чувствовала, как внутри заканчивается терпение.
Во вторник, вечером, перед отъездом (Эльвира и Геннадий наконец-то вспомнили, что им нужно к родственникам в другой район), Геннадий проронил единственную фразу за два дня, обращаясь к Петру Ивановичу:
— Хорошо у тебя тут, Петрович. Душевно. И дети приветливые. Аж завидно.
Пётр Иванович довольно засмеялся и хлопнул Алину по плечу так, что у неё чуть колени не подкосились.
— А то! У меня семья!
Когда за ними закрылась дверь, в квартире повисла звенящая тишина. Дима подошёл к Алине, обнял её и уткнулся носом в макушку.
— Прости, — сказал он тихо. — Я поговорю с ним.
Алина высвободилась из объятий, подошла к окну и посмотрела на то, как фигура Петра Ивановича, размахивающего руками, садится в такси.
— Не надо ни с кем говорить, Дима, — устало ответила она. — Просто запомни этот день.
И муж запомнил. Потому что с тех пор, когда он звонил и начинал: «А я тут думаю, а не приехать ли мне к вам на недельку, сюрприз сделать...», в трубке повисала тяжелая пауза, а потом раздавался спокойный и твердый голос невестки:
— Петр Иванович, приезжать, конечно, можно. Мы всегда рады. Но только по предварительной договоренности. И остановитесь вы в гостинице «Спутник», она через дорогу от нас, очень удобно. Номер я могу забронировать сама. А к нам — в гости, на обед или ужин. Часика на три.
— Да как это в гостинице? — возмущался свекор. — Я же к вам, к семье!
— Вот именно, — соглашалась Алина. — В гости, на несколько часов.
Дима в такие моменты выходил на кухню попить водички, стараясь не встречаться с женой глазами.
Он всё помнил. И тот ночной звонок, и Геннадия с Эльвирой, и затравленный взгляд Алины утром перед работой.
С тех пор в их доме, действительно, никто не оставался на ночлег. Пётр Иванович обижался, ворчал, но приезжал теперь только днём, с гостинцами, и уезжал вечером в ту самую гостиницу «Спутник», искренне считая, что невестка просто «чокнулась на своей работе и порядках».
Но Алине было всё равно. Она спала спокойно в своей кровати, в своей комнате, без посторонних.