— Алло? Это квартира Николая Сергеевича?
Голос в трубке был женский, нервный, с хрипотцой. Такие голоса я каждый день слышала в регистратуре, когда у бабушек терялись талоны или заканчивался нужный лекарство в аптеке.
— Да, — ответила я, и почему-то внутри всё сжалось. — Николай Сергеевич здесь живёт. А вы кто?
— Я снимаю у него квартиру! — закричала женщина так, будто у неё за спиной что-то горело или тонуло. — Третий месяц снимаем! У нас стиральная машинка сломалась, вода хлещет на пол, соседи снизу уже стучат по батареям! Я ему на сотовый звоню — он трубку не берёт! Дай, думаю, на домашний позвоню, может, хоть тут ответит!
Я молчала. Слово за слово добирались до сознания медленно, как холодная вода в ванну, когда забываешь закрыть пробку.
— Вы ошиблись, — сказала я наконец. — У нас нет квартиры. То есть у него нет квартиры. Мы тут живём.
— Как это нет? — женщина даже голос сорвала от возмущения. — Девушка, вы меня не путайте. Я три года квартиры снимаю, я адрес не перепутаю. У меня договор есть, паспортные данные его. Николай Сергеевич, семьдесят пятого года рождения. Это ваш муж?
Семьдесят пятого. Коля семьдесят пятого. Я перебрала в памяти все дни рождения, все праздники, все пять лет совместной жизни.
— Да, — выдохнула я.
— Ну вот! — обрадовалась женщина, будто я призналась в чём-то хорошем. — А вы говорите, нет квартиры. Есть квартира, однокомнатная, на Станционной. Мы там с мужем и ребёнком живём. Вы ему передайте, пусть приедет или мастера пришлёт. А то мы за этот месяц ещё не платили, так что пусть не затягивает.
— Сколько? — спросила я. — Сколько вы платите?
Женщина назвала сумму.
У меня пересохло во рту. Я стояла в коридоре, прижимая трубку плечом к уху, и смотрела на своё отражение в тёмном зеркале. Платок на голове, потому что волосы мокрые после душа. Старый халат, застиранный до неузнаваемости. Лицо уставшее после смены.
Сумма, которую назвала женщина, была ровно моя зарплата в поликлинике. Двадцать лет стажа, двадцать лет выписывать направления, успокаивать бабушек, убеждать молодых мам, что с температурой у ребёнка ничего страшного не случится. Двадцать лет носить одну и ту же обувь по два сезона.
— Вы точно не ошиблись? — спросила я ещё раз, хотя уже всё поняла.
— Девушка, я вам русским языком говорю! — женщина начинала злиться. — Если он не хочет решать вопросы, я сама вызову мастера, но из аренды вычту. Так и передайте.
— Передам, — сказала я. — Обязательно передам.
Я положила трубку и несколько секунд стояла неподвижно. В ванной шумела вода — Коля любил подолгу лежать, читал что-то в телефоне, смотрел видео. Я всегда думала, что он отдыхает после тяжёлого дня. Он ведь работал, по-настоящему работал, не в офисе сидел, а мешки таскал, грузы развозил. Иногда возвращался уставший, пил чай и сразу ложился. Я жалела его, кормила горячим, грела ему спину грелкой, если ломило поясницу.
Интересно, когда он успевал сдавать квартиру и получать деньги? В какие такие тяжёлые рабочие дни?
Я посмотрела на дверь в ванную. Обычная дверь, белая, с матовым стеклом. За ней — человек, которого я пять лет считала самым близким. Которого подобрала буквально с улицы. Он тогда играл в переходе, гитара старая, струны ржавые, сам худой, замёрзший. Я проходила мимо, услышала, как он поёт, остановилась. Потом пригласила в гости — чай попить, согреться. Он остался. Сначала на неделю, потом на месяц, потом как-то само собой получилось, что живём вместе.
Я тогда думала, что это судьба. Что я встретила творческого человека, который просто неудачливый, которому нужно помочь раскрыться, поддержать. Я покупала ему струны, потом новую гитару в подарок на день рождения. Часы хорошие купила, чтобы носил, чувствовал себя увереннее. Одежду покупала, потому что у него ничего не было. Он говорил, что деньги уходят на съём жилья, на проезд, на инструменты. Я верила.
В прихожей на вешалке висело моё пальто. Я сняла его и долго рассматривала. Синее, драповое, пять лет назад было очень красивое. Сейчас под мышками ткань протёрлась до белых ниток, я зашивала аккуратно, но всё равно заметно. Пуговицы перламутровые я пришивала сама — те, что были, отлетели в первую же зиму, а новые покупать было жалко. Коля говорил, что деньги нужны на более важные вещи. На ремонт, на обустройство дома, на его работу.
— Коля, — сказала я громко. — Выйди, пожалуйста.
Вода перестала шуметь. Послышалось какое-то шевеление, потом шаги. Дверь открылась.
Он вышел в моём халате. Я купила его себе на день рождения три года назад, мягкий, махровый, тёплый. Коля быстро его присвоил — свой купить было некогда, да и зачем, если мой подходит? Подошёл и размером, хотя я ношу сорок второй, а у него сорок четвёртый. И тапки мои надевал, тридцать восьмой размер на сорок первый, пятки сминал.
— Что? — Коля смотрел на меня снизу вверх. Он был ниже на полголовы, и всегда эта его манера запрокидывать голову казалась мне трогательной. Беззащитный такой, домашний. Сейчас я видела только мелкие капли воды на лбу и испуганно бегающие глаза.
— Тебе звонили, — сказала я спокойно. — Арендаторы. У них стиральная машинка сломалась. Говорят, вода течёт, зальют соседей.
У Коли лицо переменилось. Я никогда не видела такого выражения — смесь страха, злости и странного облегчения, будто он долго нёс тяжёлый мешок и наконец уронил. Случайно, но уже легче.
— Что? — переспросил он хрипло. — Какие арендаторы?
— Которые снимают у тебя квартиру. На Станционной. Третий месяц, — я говорила ровно, без эмоций. — Ты не знал? Забыл?
— Это не то, — Коля шагнул ко мне, халат распахнулся, я увидела его голую грудь, мокрую после душа. — Наташ, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Ну, что я скрываю что-то, — он говорил быстро, сбивчиво. — Квартира есть, да. Мамина осталась после развода. Но она же не моя, она формально моя, но там такие проблемы, такие долги, я её сдаю, чтобы эти долги покрывать. Ты же не знаешь всей ситуации. Я не говорил, потому что не хотел тебя грузить. Это всё временно, скоро закроем вопросы, и я тебе всё куплю, и пальто новое, и всё, что захочешь.
Он врал. Я видела это по глазам, по тому, как нервно дёргались уголки губ, как он мял край халата пальцами.
— Сколько ты получаешь за неё? — спросила я.
Он назвал сумму. В два раза меньше, чем сказала женщина.
— Она назвала другую цифру, — я смотрела на него в упор. — В два раза больше. Ты берёшь с них одно, а мне говоришь другое?
Коля замолчал. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, босые ступни на холодном полу, и молчал.
— Пять лет, — сказала я тихо. — Пять лет я тяну нас двоих. Я покупаю тебе еду, одежду, лекарства. Я дарю тебе подарки. Я штопаю свои вещи, потому что нет денег на новые. Я считаю копейки до зарплаты. А ты в это время получаешь деньги за квартиру и молчишь.
— Наташ, ну послушай, — он снова шагнул ко мне, протянул руку. — Это же не просто так. Я копил. Для нас копил. Хотел сделать сюрприз, накопить побольше и купить что-то важное. Машину, например. Или ремонт сделать.
— Ты копил пять лет? — я усмехнулась. — И сколько накопил?
Он молчал. Я смотрела на него и вдруг поняла, что не знаю этого человека. Совсем. Пять лет я жила с чужим человеком, который умело притворялся бедным и несчастным. Который брал у меня всё — деньги, тепло, заботу — и взамен давал только ложь.
— Собирай вещи, — сказала я.
— Что? — он не понял.
— Собирай свои вещи и уходи.
— Наташ, ты чего? — Коля попятился, халат распахнулся ещё сильнее. — Из-за какой-то квартиры? Давай поговорим нормально. Я всё объясню.
— Какие вещи? — перебила я. — Ты посмотри на себя. Халат — мой. Тапки — мои. Гитару я тебе подарила. Часы — я. Даже трусы, Коля, я покупала. Потому что ты говорил, что у тебя денег нет. Всё, что на тебе и вокруг тебя, куплено мной. Твоих вещей здесь просто нет.
Он побелел. Стоял посреди коридора, босой, в моём халате, и молчал. В глазах был страх. Настоящий, животный страх. Не от того, что я выгоняю, а от того, что я всё поняла. Что маска сорвана.
— Переоденься, — сказала я. — В кладовке на дальней полке твоя старая рубашка и джинсы. Из холостяцкой жизни. Остальное оставь.
— Ты серьёзно? — голос у него сел. — Прямо сейчас? На улицу?
— А ты хотел переночевать? — я посмотрела на него. — В чужом халате, в чужой квартире?
Одёрнул халат, запахнулся, будто только сейчас понял, что голый под ним. Потом развернулся и пошёл в кладовку. Я стояла в прихожей и смотрела на дверь. Через минуту он вышел — в старых джинсах, выцветшей рубашке, босиком.
— Обувь, — сказала я.
— Ботинки твои? — усмехнулся он зло.
— Ботинки я покупала. Да, мои. Но можешь забрать. Всё равно на выброс.
Он обулся, не глядя на меня. Потом повернулся, хотел что-то сказать, но я открыла дверь.
— Иди, Коля. Ключи оставь на тумбочке.
Он положил ключи. Вышел на лестничную клетку. Я закрыла дверь, повернула замок и прислонилась спиной к косяку.
В прихожей висело моё старое пальто. Я посмотрела на него, потом перевела взгляд на дверь, за которой только что скрылся человек, пять лет вразий мне в глаза.
Телефон зазвонил снова. Я посмотрела на экран — незнакомый номер. Взяла трубку.
— Это опять я, — голос женщины из квартиры. — Вы ему передали? Что мне делать?
— Передала, — ответила я. — Он скоро придёт. Решит все вопросы.
— Спасибо большое, — обрадовалась женщина. — А вы жена его, да? Хороший у вас муж, заботливый. Мы уже третий месяц живём, ни разу проблем не было. Ремонт хороший, техника новая. Стиралка вот только сломалась, но с кем не бывает.
— Хороший, — согласилась я. — Очень заботливый.
Я положила трубку и пошла на кухню ставить чайник. Руки дрожали. За окном темнело, зажигались фонари, где-то там, в городе, шёл сейчас мой муж в старых джинсах и с пустыми карманами. У него была квартира, о которой я не знала. Деньги, которых я не видела. Жизнь, в которой мне не было места.
Я налила кипяток в кружку и долго смотрела, как поднимается пар. Потом встала, подошла к вешалке, сняла пальто и повесила на плечики, расправив рукава. Завтра с утра пойду в ателье, узнаю, сколько стоит починить или может, новое поищу. Недорогое, но своё.
А коробку из-под обуви я нашла в кладовке, как раз на той полке, где лежали Колины старые вещи. Пустую. Поставила на подоконник, взяла фломастер и написала крупно: «НА ПАЛЬТО».
Дверь закрылась, и в коридоре стало тихо. Так тихо, что я слышала, как тикают часы на кухне. Старые, ещё мамины, с кукушкой, которая уже лет десять не вылезала. Я стояла, прислонившись спиной к двери, и смотрела на пустую вешалку.
На крючке болтались Колины ключи. Обычные ключи, на потёртом кожаном шнурке, я сама ему этот шнурок покупала в ларьке у метро. Два года назад. Он тогда потерял свои, расстроился, и я побежала покупать новый брелок, чтобы его утешить. Дура.
Я взяла ключи в руку, повертела. Три ключа от нашей квартиры — я поменяла замки, когда Коля въехал, чтобы у него был свой комплект. И ещё один ключ. Незнакомый, блестящий, почти новый. От той самой квартиры. От его тайной жизни.
Я положила ключи в карман халата и пошла на кухню. Чайник уже остыл, пришлось включать снова. Я села за стол, обхватила кружку ладонями и закрыла глаза.
Пять лет.
Пять лет я вставала в семь утра, чтобы успеть приготовить ему завтрак. Он любил яичницу с помидорами, но помидоры зимой дорогие, я покупала только ему, а себе делала просто яичницу или кашу. Он говорил, что ему нужно хорошо питаться из-за тяжёлой работы, а я и верила. Какая там тяжёлая работа, если он до обеда спал, а возвращался когда придётся? Но я не спрашивала. Неудобно было. Творческий человек, свободный график, он же не виноват, что заказы бывают нерегулярно.
Я открыла глаза и посмотрела на холодильник. На дверце магнитики, которые мы покупали в поездках. То есть, которые он покупал, когда ездил на свои заработки. Суздаль, Плёс, Золотое кольцо. Он привозил мне магнитики и рассказывал, как тяжело работал, как таскал мешки, как грузчиком подрабатывал на стройках. А я слушала, кивала, жалела его. Кормила бульоном, делала массаж спины, грела грелкой поясницу.
Врун.
Я встала и подошла к холодильнику. Сняла магнит с Суздалем, повертела в руках. Красивый, керамический, с церковью. Интересно, в какой гостинице он останавливался? В каком ресторане ужинал? На какие деньги?
Я села обратно и вдруг поняла, что не могу сидеть на месте. Нервы ходили ходуном, в груди жгло, хотелось что-то делать, куда-то бежать, что-то ломать. Я вскочила, прошлась по кухне, потом по коридору, заглянула в комнату.
Колина гитара стояла в углу. Я подарила её на третью годовщину, через год после того, как он разбил свою старую. Он тогда очень расстроился, сказал, что без инструмента не может, что это его душа, его работа. Я собрала все деньги, какие были, взяла небольшую премию на работе и купила ему новую. Хорошую, акустическую, с красивым звуком. Он играл, а я слушала и думала, какой же он талантливый, как ему трудно пробиться.
На журнальном столике лежали часы. Я тоже их дарила, на день рождения. Дорогие, с кожаным ремнём, он хотел именно такие. Я копила три месяца, отказывала себе во всём, ходила в старом пальто с заштопанными подмышками, но часы купила. Он надевал их, когда шёл на важные встречи. Говорил, что солидные часы помогают производить впечатление. Я радовалась, что хоть чем-то могу помочь.
Я взяла часы в руки, взвесила на ладони. Тяжёлые, приятные. На задней крышке царапина — он где-то поцарапал, но я не спрашивала где. Не лезла в его дела.
А зря.
Я положила часы на место и пошла в спальню. Наша кровать, заправленная покрывалом, которое я покупала на распродаже. Колина подушка, на которой ещё осталась вмятина от головы. Его тапки, мои тапки, которые он носил, стояли у кровати. Я пнула их ногой, они отлетели к стене.
В шкафу висели его вещи. Точнее, мои подарки. Куртка, тёплая, на зиму, я покупала в прошлом году, потому что его старая совсем развалилась. Свитер, мягкий, с высоким горлом — я связала сама, училась специально по видео, потому что хотела сделать приятное. Шарф, шапка, перчатки — всё моё, всё куплено на мои деньги, на мою зарплату.
Я залезла в шкаф, отодвинула его вещи в сторону и достала коробку. Обычную обувную коробку, из-под моих зимних сапог. Открыла.
Внутри лежали мои сбережения. Немного, честно говоря. За пять лет я скопила всего ничего, потому что всё уходило на нас двоих. Но я всё равно каждый месяц откладывала хоть тысячу, хоть пятьсот рублей, на чёрный день. Мама учила: всегда должна быть заначка, девочка, на тот случай, если муж уйдёт или заболеет.
Я пересчитала деньги. Двадцать три тысячи. Плюс мелочь.
Двадцать три тысячи за пять лет.
А он? Сколько он скопил за это время, сдавая квартиру?
Я села на пол, прислонившись спиной к шкафу, и начала считать. Женщина сказала, что платит сумму, равную моей зарплате. Двадцать пять тысяч в месяц. Третий месяц. Значит, уже семьдесят пять тысяч только с этих жильцов. А до них были другие. Сколько лет он сдавал эту квартиру? Мамина, говорите, осталась после развода. А развод был лет десять назад, я знала, Коля рассказывал.
Десять лет.
Пусть не десять, пусть пять, как мы живём вместе. Пять лет по двадцать пять тысяч в месяц. В году двенадцать месяцев. Пять лет — шестьдесят месяцев. Шестьдесят умножить на двадцать пять.
Я зажмурилась, перемножила в уме и открыла глаза.
Полтора миллиона.
Полтора миллиона рублей, как минимум. А скорее всего, больше, потому что раньше аренда могла быть дешевле, но и срок больше. Он мог скопить огромные деньги. Он мог купить машину, сделать ремонт, съездить в нормальный отпуск. А вместо этого он жил за мой счёт, ел мою еду, носил мои подарки и притворялся бедным.
— Зачем? — спросила я вслух в пустой комнате.
Никто не ответил.
В прихожей зазвонил телефон. Я вскочила, побежала, схватила трубку.
— Наташа, это я, — голос Коли. — Ты не бросай трубку, пожалуйста. Я хочу объяснить.
— Объясняй, — сказала я холодно. — Я слушаю.
— Я не могу на улице стоять, холодно, — он всхлипнул. — Можно я вернусь? Хотя бы на пять минут, вещи забрать?
— Какие вещи? Я же тебе сказала, твоих вещей там нет.
— Ну куртку хотя бы, холодно же, — голос у него был жалобный, просящий. — Я посижу на лавочке, подожду, ты вынесешь. Пожалуйста.
Я посмотрела в окно. На улице и правда было холодно, ноябрь, ветер, на лавочке не посидишь. Но почему-то мне не было его жалко. Совсем. Я смотрела на тёмное стекло и чувствовала только пустоту внутри.
— Где ты сейчас? — спросила я.
— В телефоне-автомате, — он шмыгнул носом. — На углу, возле магазина. Наташ, ну прости меня, дурака. Я правда копил, я хотел сделать сюрприз.
— Ты врёшь, Коля, — сказала я устало. — Ты всегда врёшь. Даже сейчас врёшь.
— Не вру! — закричал он. — Ей-богу, не вру! Я хотел накопить побольше и купить нам квартиру побольше. Или машину. Я же о нас думал!
— Тогда почему ты не сказал мне? — я повысила голос. — Почему пять лет я покупала тебе трусы, Коля? Почему я штопала пальто, потому что денег на новое нет, а ты в это время получал аренду? Почему ты брал у меня деньги на проезд, если у тебя были свои?
Он молчал. Я слышала только его дыхание в трубке.
— Ты думал, я тебе не дам, если узнаю? — спросила я. — Думал, что я отниму? Или просто удобно было жить за чужой счёт, копить своё, а меня иметь как бесплатное приложение?
— Наташ, ну что ты такое говоришь, — забормотал он. — Ты же родной человек. Я тебя люблю. Просто я боялся, что ты расстроишься, что я тебе не говорю про мамину квартиру. Там же история тяжёлая, мама болела, я за ней ухаживал, она оставила мне квартиру, но с условием, чтобы я не продавал. Я и не продаю, сдаю потихоньку. А деньги... ну деньги я откладывал, честно. Для нас.
— Где они? — спросила я.
— Что?
— Деньги. Полтора миллиона, которые ты скопил за пять лет. Где они?
Он снова замолчал. Надолго. Так надолго, что я подумала — может, трубку бросил. Но нет, дыхание слышно, тяжёлое, прерывистое.
— Нет там полтора миллиона, — сказал он наконец тихо. — Я же говорю, я всё на нас тратил.
— На нас? — я не поверила своим ушам. — Ты на нас тратил? А я, по-твоему, на кого тратила свои деньги? Ты ел, ты одевался, ты жил в моей квартире, Коля. Где твои траты на нас?
— Ну, я ремонт делал, — промямлил он. — В той квартире, которую сдаю. Там же ремонт нужен был, технику покупал, мебель. Всё для жильцов. Это же тоже вложения.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько ты вложил в ту квартиру за пять лет?
Он молчал.
— Я жду, Коля. Считай.
— Ну, не знаю я точно. Может, тысяч триста. Или четыреста. Я не считал.
— Значит, остальные деньги где?
— Наташ, я же жил как-то, — голос у него стал раздражённым. — Карманные расходы, встречи с друзьями, я же не только дома сидел.
— С друзьями? — я усмехнулась. — Ты говорил, что у тебя нет друзей. Что все друзья отвернулись, когда ты стал бедным.
— Ну, появились, — буркнул он. — Познакомился с ребятами, ходили в кафе, играли вместе.
— В какие кафе? — я не отставала. — На какие деньги? Ты же мне говорил, что у тебя копейки в кармане, что ты даже кофе не можешь купить в автомате.
— Наташ, хватит, — он повысил голос. — Что ты меня допрашиваешь? Я тебе ничего не должен. Это мои деньги, моя квартира. Я имею право тратить их как хочу.
— Ты имеешь право, — повторила я тихо. — Конечно, имеешь. А я пять лет имела право не знать об этом? Имела право думать, что мы еле сводим концы с концами? Имела право отказывать себе во всём, пока ты где-то там ходил в кафе с друзьями?
— Ну прости, — сказал он уже спокойнее. — Не подумал. Думал, так лучше будет. Меньше знаешь — крепче спишь. Ты же спала спокойно?
— Я спала спокойно, потому что верила тебе, — ответила я. — А ты мне врал. Каждый день. Каждый раз, когда брал у меня деньги на проезд. Каждый раз, когда я покупала тебе еду. Каждый раз, когда я гладила твои рубашки и думала, какой ты бедный и несчастный, и как я тебя люблю, и как я должна тебя беречь.
Я замолчала. В трубке было тихо. Потом он сказал:
— Я сейчас приду, ладно? Посидим, поговорим. Ты успокоишься, я всё объясню. Ну поссорились и поссорились, бывает. В каждой семье бывает.
— Нет, Коля, — сказала я. — Не приходи. Я не хочу тебя видеть.
— Наташ, ну ты чего? — он снова заныл. — Из-за денег, что ли? Я тебе отдам, если надо. Сколько ты хочешь? Я найду, у меня есть немного.
— Ты правда не понимаешь? — спросила я. — Не в деньгах дело.
— А в чём? — искренне удивился он.
— В том, что тебя нет, — ответила я. — Пять лет я жила с человеком, которого не существует. Ты придумал себе образ, нарядился в него, как в мой халат, и ходил в нём пять лет. А настоящего тебя я не знаю. И знать не хочу.
— Ну и дура, — вдруг сказал он зло. — Сиди со своим пальто драным, жалей себя. А я поживу нормально. У меня, между прочим, квартира есть, деньги есть. Не пропаду.
— Вот и хорошо, — ответила я. — Живи.
И положила трубку.
Я стояла в прихожей, сжимая в руке телефон, и смотрела на своё отражение в зеркале. Усталое лицо, тёмные круги под глазами, седина в волосах, которую я закрашивала дешёвой краской из супермаркета. Пять лет. Пять лет я отдала этому человеку. А он даже не понял, в чём я его обвиняю. Для него это просто деньги. Просто ссора из-за денег.
Я подошла к вешалке, сняла пальто и долго рассматривала его. Заштопанные подмышки, потёртые рукава, вытертый воротник. Пять лет я ходила в этом пальто, потому что не могла позволить себе новое. Потому что Коле нужны были новые струны, Коле нужна была куртка, Коле нужны были часы, Коле нужно было всё. А мне нужно было только одно — чтобы он был рядом.
Дура.
Я повесила пальто обратно, прошла на кухню, достала из шкафа пустую коробку из-под обуви. Поставила на подоконник, взяла фломастер, написала крупными буквами: «НА ПАЛЬТО». Потом достала из кармана халата свои сбережения, двадцать три тысячи, и положила в коробку. Мелочь ссыпала следом.
Потом прошла в комнату, взяла гитару, подержала в руках. Хорошая гитара, дорогая. Я заплатила за неё почти двадцать тысяч. Сейчас, наверное, можно продать за десять, если повезёт. Я поставила гитару обратно в угол, достала телефон и сфотографировала.
Часы сфотографировала. Ремень, который дарила на прошлый Новый год. Ещё какую-то мелочь — брелок, зажигалку, красивый блокнот, который он просил для записей. Всё, что я покупала ему за эти пять лет, всё пойдёт в коробку «НА ПАЛЬТО».
Я села за стол, открыла сайт объявлений и начала заполнять форму. Гитара, состояние хорошее. Часы, мужские, кожаный ремень. Цену поставила чуть ниже рыночной, чтобы быстрее продать.
В прихожей снова зазвонил телефон. Я не пошла. Пусть звонит. Пусть думает, что я жалею, что я сдаюсь, что я сейчас побегу мириться.
Я нажала кнопку «опубликовать» и отложила телефон в сторону.
За окном было темно, в соседних домах зажигались окна, люди ужинали, смотрели телевизор, жили своей жизнью. А я сидела на кухне с пустой коробкой на подоконнике и считала, сколько мне нужно продать вещей, чтобы купить новое пальто.
Часы на кухне тикали. Кукушка молчала, как молчала все эти годы. Я смотрела на коробку и думала о том, что завтра начнётся новая жизнь. Без Коли. Без вранья. Без бесконечных «у нас нет денег» и «потерпи, всё наладится».
В прихожей замолчал телефон. И сразу зазвонил снова. Я встала, подошла, посмотрела на экран. Коля. Я сбросила вызов и выключила звук.
Пусть звонит. Пусть думает. Пусть идёт в свою квартиру, к своим деньгам, к своей свободной жизни. А у меня теперь есть только эта комната, это пальто на вешалке и пустая коробка на подоконнике.
Я закрыла глаза и вдруг почувствовала, как тяжесть, которая давила на плечи пять лет, начала потихоньку отпускать. Медленно, с неохотой, но отпускать.
Завтра я проснусь и пойму, что он не пришёл. И не придёт. И это будет самый лучший день за последние пять лет.
Я не ложилась в ту ночь. Сидела на кухне, смотрела на коробку и слушала тишину. Иногда в голову приходила мысль, что всё это сон, что сейчас откроется дверь, войдёт Коля в моём халате, спросит, почему я не сплю, и я проснусь. Но дверь не открывалась, халат висел в ванной на крючке, а Коли не было.
Часа в три ночи я встала и пошла в кладовку. Ту самую, где на дальней полке лежали его старые вещи. Я хотела проверить, всё ли забрал. Мало ли, может, ещё что-то осталось, что напоминало бы о нём.
На полке валялась старая куртка, которую он носил до меня. Я её помнила — дешёвая, синтетическая, с оторванным карманом. Коля говорил, что выбросил её, когда я купила ему новую. А она вон где, лежит, свёрнутая в комок. Я взяла куртку, расправила. Из кармана что-то выпало и со звоном покатилось по полу.
Я наклонилась, подобрала.
Ключ. Маленький, блестящий, от почтового ящика, наверное. Или от чего-то ещё. Я повертела в руках, хотела бросить обратно, но что-то остановило. Вспомнила, как Коля вчера переодевался, как звякнуло у него в кармане. Тогда я подумала — ключи от той квартиры. А он их не отдал. Спрятал в старой куртке, которую думал, я не найду.
Я залезла в другой карман. Там лежала бумажка, свёрнутая в несколько раз. Я развернула — чек из ювелирного магазина. Датированный прошлым годом, октябрь. Золотая цепочка, почти пятьдесят тысяч рублей.
Я села на пол в кладовке и тупо смотрела на этот чек. Цепочка. Золотая. Пятьдесят тысяч. В октябре прошлого года он ездил на заработки, сказал, что будет грузчиком на стройке две недели. Вернулся уставший, с деньгами, отдал мне пять тысяч на продукты, а остальное, сказал, ушло на дорогу и на еду там. Я ещё жалела его, говорила, что зря он так надрывается, мы как-нибудь проживём.
А он купил золотую цепочку. Кому? Себе? Но я никогда не видела у него цепочки. Значит, кому-то другому.
Я зажмурилась и сжала чек в кулаке. Не хотелось думать, не хотелось додумывать, но мысли лезли сами. Встречи с друзьями, кафе, поездки, цепочка. Конечно, у него были не только друзья. И не только кафе.
Я просидела в кладовке до утра. Когда за окном начало светлеть, я встала, размяла затёкшую спину и пошла на кухню ставить чайник. Руки делали всё сами, а голова была пустая и звонкая, как колокол.
Телефон зазвонил в половине восьмого. Я посмотрела — незнакомый номер. Взяла трубку.
— Здравствуйте, это по поводу гитары, — мужской голос, молодой, бодрый. — Ещё актуально?
— Актуально, — сказала я.
— Можно посмотреть сегодня?
— Можно. Через час. Я дома.
Я продиктовала адрес и положила трубку. Потом пошла в комнату, достала гитару из угла, протёрла пыль с грифа. Хорошая гитара. Красивая. Жалко было продавать, но коробка на подоконнике смотрела на меня пустым нутром.
Парень приехал ровно через час. Молодой, лет двадцати, с веснушками на носу и смешными кудряшками. Он долго рассматривал гитару, трогал струны, крутил колки.
— Хороший инструмент, — сказал он уважительно. — Почему продаёте?
— Не нужна стала, — ответила я.
— Муж играл? — он покосился на мои руки без обручального кольца. Я сняла его вчера, сразу как Коля ушёл, и положила в коробку с деньгами. Тоже продам, наверное.
— Муж, — согласилась я.
Парень кивнул, полез в карман за деньгами. Отсчитал ровно столько, сколько я просила, без торга. Я взяла купюры, проводила его до двери и положила деньги в коробку. Теперь там было уже не двадцать три тысячи, а почти тридцать пять.
Коля позвонил в десять. Я посмотрела на экран, подумала и ответила.
— Наташ, — затараторил он, — ты не представляешь, что случилось. Я вчера не мог вернуться, меня друзья встретили, мы посидели, я у них заночевал. Ты не волнуйся, я живой.
— Я и не волнуюсь, — сказала я.
— Слушай, я тут подумал, — он сделал паузу. — Может, встретимся? Поговорим нормально. Я всё объясню. Ты поймёшь.
— Я уже всё поняла, Коля.
— Да ничего ты не поняла, — он разозлился. — Ты просто истерику устроила из-за денег. А я, между прочим, никуда не делся, я твой муж, у нас семья.
— Была семья, — поправила я.
— Чего? — он не понял.
— Была семья, Коля. До вчерашнего дня. А теперь нет.
Он замолчал. Потом задышал тяжело, как будто бежал куда-то.
— Ты серьёзно? Из-за квартиры? Дура ты, Наташка. Думаешь, я без тебя пропаду? У меня, между прочим, квартира есть, деньги есть. Я ещё молодой, мне сорок всего. Я себе знаешь какую жену найду? Молодую, красивую, а не старую кошёлку в драном пальто.
— Найди, — ответила я спокойно. — Ищи. Я тебе мешать не буду.
И положила трубку.
Руки дрожали. Я сжала их в кулаки, постояла так минуту, потом подошла к окну и открыла форточку. Холодный воздух ударил в лицо, я глубоко вздохнула и почувствовала, как отпускает. Не совсем, но чуть-чуть.
Второй звонок был через полчаса. Мужчина интересовался часами. Я назвала цену, он сказал, что подумает. Третий звонок — ремень, женщина спросила, не торгуюсь ли я. Я сказала, что нет.
Часы продала в обед. Приехал мужчина в дорогой куртке, с портфелем, глянул мельком и отсчитал деньги, даже не глядя. Я положила купюры в коробку и вдруг поняла, что внутри неё уже почти половина нужной суммы.
В пять вечера Коля пришёл сам. Я услышала шаги на лестнице, потом грохот в дверь.
— Наташа, открой! — кричал он. — Наташа, я знаю, ты дома! Открывай, поговорить надо!
Я подошла к двери, посмотрела в глазок. Коля стоял на площадке, красный, злой, в моей куртке. Забрал всё-таки, пока я на работе была. Или не забрал, а она всегда в прихожей висела, я не прятала.
— Чего тебе? — спросила я через дверь.
— Открой, говорю! — он ударил кулаком по косяку. — Я с тобой разговаривать пришёл, а не через дверь орать!
— Я не хочу с тобой разговаривать.
— А придётся! — заорал он. — Ты мои вещи продаёшь? Мне Вася позвонил, сказал, гитару мою у тебя купил! Ты что творишь, дура?
— Гитару я тебе подарила, — ответила я. — Это моя вещь. Что хочу, то и делаю.
— Подарила? — он засмеялся зло. — Подарки не забирают обратно! Это свинство!
— А обманывать жену пять лет — не свинство? — спросила я. — Жить за её счёт, копить свои деньги, покупать золотые цепочки неизвестно кому — это нормально?
Он замолчал. Я слышала его дыхание за дверью, тяжёлое, с присвистом.
— Какие цепочки? — спросил он тихо.
— Которые ты купил в прошлом году. На пятьдесят тысяч. В ювелирном. Чек у меня.
— Ты обыскала мои вещи? — голос у него стал опасный, злой. — Ты лазила по карманам?
— Я нашла твою старую куртку в кладовке, — ответила я. — Ключи от твоей квартиры и чек. Ты сам их там оставил. Не надо было прятать, если не хотел, чтобы я нашла.
Он долго молчал. Потом заговорил, уже спокойнее, тише:
— Наташ, это не то, что ты думаешь. Цепочка маме была, я ей на день рождения хотел подарить. Но потом не подарил, она заболела, не до того было. Я её продал потом, деньги на лекарства ушли.
— Врёшь, — сказала я устало. — Ты всегда врёшь. Мама твоя умерла пять лет назад, Коля. Я на похоронах была. Помнишь? Я тебе деньги на похороны давала, потому что у тебя не было.
Он молчал.
— Иди, Коля, — сказала я. — Не позорься.
— Наташ, ну открой, — вдруг заныл он. — Ну пожалуйста. Я всё отдам, все деньги, что скопил. Хочешь, прямо сейчас принесу? У меня есть немного, я отдам. Только не выгоняй. Я люблю тебя.
Я посмотрела в глазок. Он стоял, прижавшись лбом к двери, плечи опущены, руки висят плетьми. Жалкий, несчастный, мокрый от дождя, который начался на улице.
И ничего внутри не дрогнуло.
— Не люблю, — сказала я. — Иди.
— Куда я пойду? — он всхлипнул. — На улице холодно, дождь. У меня денег нет, я всё тебе отдать хотел, а сам без копейки остался.
— У тебя квартира есть, Коля, — напомнила я. — На Станционной. Поезжай туда, переночуешь. А завтра разберёшься.
— Там жильцы, — буркнул он. — Я не могу туда.
— Это твои проблемы.
Я отошла от двери, прошла на кухню, села за стол. Сердце колотилось где-то в горле, руки снова дрожали. Я смотрела на коробку, на деньги, на чайник, который давно остыл, и ничего не чувствовала. Пустота была внутри, звенящая и холодная.
Коля ещё долго стучал, потом кричал, потом, кажется, плакал. Соседи выглядывали, я слышала, как хлопали двери. Потом стало тихо.
Я подошла к окну, осторожно выглянула. Он стоял под козырьком подъезда, курил, смотрел на мои окна. Потом бросил сигарету, развернулся и пошёл в сторону остановки.
Я смотрела, как его фигура исчезает в темноте, и вдруг поймала себя на мысли, что не знаю, что чувствовать. Горе? Облегчение? Злость? Всё смешалось в одну тягучую массу, которая тянула вниз, к полу, к земле.
Я отошла от окна, подошла к коробке, пересчитала деньги. Сорок семь тысяч. Ещё немного, и хватит на новое пальто. Хорошее, тёплое, длинное, которое я смогу носить не один год.
В прихожей на вешалке висело старое. Я сняла его, подержала в руках, потом аккуратно сложила и убрала в пакет. Отнесу в церковь, пусть отдадут бездомным. Коле оно уже не нужно, у него куртка есть. Моя куртка.
Я усмехнулась этой мысли и вдруг почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбку. Странную, кривую, но улыбку.
Телефон звякнул — сообщение. Коля: «Ты ещё пожалеешь. Никому ты такая старая не нужна будешь. Сиди одна со своим пальто».
Я прочитала, стёрла сообщение и выключила телефон.
За окном шумел дождь, в соседней квартире плакал ребёнок, на лестнице хлопнула дверь — сосед с работы вернулся. Обычный вечер, обычная жизнь. Только без Коли.
Я подошла к подоконнику, погладила коробку пальцем, будто живое существо, и пошла наливать новый чайник. Завтра позвонят насчёт ремня, а послезавтра, может, ещё что-то продастся. А там и до пальто недалеко.
И ничего, что внутри пусто. Пустота — это тоже место. Для чего-то нового.
Утром я проснулась оттого, что за окном кто-то громко разговаривал. Открыла глаза, посмотрела на будильник — половина седьмого. На работу к девяти, можно ещё поспать, но сон уже ушёл. Я полежала немного, глядя в потолок, потом встала и пошла на кухню включать чайник.
Коробка стояла на подоконнике. Я открыла её, пересчитала деньги. Сорок семь тысяч триста рублей. Плюс мелочь. До нового пальто нужно ещё тысячи три, если покупать то, которое я присмотрела в магазине на прошлой неделе. Я тогда зашла просто погреться, увидела в витрине — синее, с поясом, длиной почти до щиколоток. Цена — пятьдесят тысяч. Дорого, конечно, но качественное, драп, на меху. И я подумала: когда-нибудь.
Похоже, это когда-нибудь наступало.
Я включила телефон. За ночь накопилось семь пропущенных — все от Коли, и три сообщения. Первое: «Ты ещё пожалеешь». Второе: «Я серьёзно, Наташа, верни гитару». Третье: «Это воровство, я в полицию заявлю».
Я стёрла всё, не читая, и пошла умываться. Полиция. Пусть заявляет. Посмотрим, что он скажет про пять лет обмана и про квартиру, с которой налоги не платил, скорее всего.
На работе день прошёл как обычно. Бабушки с направлениями, молодые мамы с детьми, вечные очереди и вечные жалобы. Я выписывала талоны, ставила штампы, улыбалась и думала о том, что вечером позвонят насчёт ремня. Объявление висело на сайте уже вторые сутки, звонили, но пока никто не приезжал.
В обед пришла Надя из соседнего кабинета, принесла чай с булкой.
— Ты чего такая? — спросила она, вглядываясь в моё лицо. — Случилось что?
— Коля ушёл, — сказала я.
Надя поперхнулась чаем.
— Да ладно? — она уставилась на меня. — Вы же столько лет вместе. Поссорились?
— Ушёл, — повторила я. — Насовсем.
— Из-за чего?
Я посмотрела на неё и вдруг поняла, что не хочу рассказывать. Не сейчас. Потом, может быть. А пока пусть думают что хотят.
— Так сложилось, — ответила я. — Не сошлись характерами.
Надя покивала, но по глазам видно было — не поверила. Она ещё посидела немного, потом ушла, а я осталась одна с бумагами и мыслями.
Вечером, только я переступила порог дома, зазвонил телефон. Женщина насчёт ремня. Спросила, можно ли приехать прямо сейчас. Я сказала, можно.
Она приехала через час — молодая, шумная, с подругой для компании. Ремень вертела в руках, примеряла на талию, советовалась с подругой. Подруга говорила, что дороговато, а женщина сказала, что ей нравится, и отсчитала деньги. Я положила купюры в коробку и закрыла крышку.
— А это что? — спросила женщина, заметив на столике обручальное кольцо. Я его вчера туда положила, рядом с часами, которые уже продала. — Тоже продаёте?
— Продаю, — сказала я.
— Покажите.
Я протянула кольцо. Обычное, золотое, без камней, Коля покупал в ювелирном за двадцать тысяч. Я тогда ещё удивилась, откуда у него такие деньги, но он сказал, что накопил, работал грузчиком по ночам. Я поверила.
— Красивое, — женщина примерила на палец. — Подходит. Сколько хотите?
Я назвала цену. Она даже не торговалась, достала деньги и добавила к общей сумме. Когда они ушли, я закрыла дверь и долго стояла, глядя на коробку. В ней теперь было почти пятьдесят пять тысяч. Даже больше, чем нужно.
Я подошла к окну и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. За пять лет я впервые могла купить себе новую вещь, не считая каждую копейку, не прикидывая, хватит ли на продукты до зарплаты. Странное чувство — свобода, смешанная с горечью. И пустота, всё та же пустота внутри.
Телефон зазвонил снова. Коля.
— Наташа, это последний раз, — голос у него был уставший, без прежней злости. — Отдай гитару. Она мне нужна. У меня концерт через неделю, а играть не на чем.
— У тебя есть квартира, Коля, — ответила я. — Продай что-нибудь из неё, купи новую гитару.
— Там ничего нет, я же сдаю её с мебелью, — он вздохнул. — Наташ, ну пожалуйста. Я всё понимаю, я виноват, но гитару верни. Она дорогая, я сам такую не куплю.
— Я её уже продала, — сказала я.
Он замолчал. Так надолго, что я подумала — отключился. Но потом услышала его дыхание, тяжёлое, с хрипом.
— Продала? — переспросил он тихо. — Кому?
— Не важно.
— Это подарок был, — голос у него задрожал. — Ты не имела права.
— Я имела право, — ответила я. — Потому что это я её покупала. На свои деньги. Которые заработала в поликлинике, пока ты ездил отдыхать и дарил цепочки неизвестно кому.
— Я тебе всё объясню про цепочку, — заговорил он быстро. — Это правда маме, я не соврал. Просто потом её украли, я не успел подарить. Я не хотел тебе говорить, чтобы не расстраивать.
— Хватит врать, Коля, — сказала я устало. — Я больше не хочу это слушать. У тебя была возможность сказать правду пять лет. Ты не сказал. Теперь поздно.
— Ты меня не простишь? — спросил он.
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Он опять замолчал. Потом вдруг заговорил зло, резко:
— Ну и сиди одна. Думаешь, ты лучше меня? Только и умеешь, что считать чужие деньги. Жадная, мелочная баба. Я с тобой пять лет мучился, всё не мог уйти, жалел тебя. А ты вон какая — раз — и выгнала. Ни стыда, ни совести.
— Ты меня жалел? — я не удержалась от смешка. — Это я тебя жалела пять лет. Кормила, одевала, обувала. Лечила, когда болел. Грела твою спину грелкой. А ты меня жалел. Интересно, как именно?
Он не нашёлся, что ответить. Я слышала только его дыхание и какой-то шум на заднем плане — машины, голоса.
— Где ты сейчас? — спросила я почему-то.
— В автомате, — буркнул он. — На улице. Холодно.
— У тебя же есть квартира, Коля. Поезжай туда.
— Не могу, там жильцы, — он всхлипнул. — Я уже звонил им, сказал, что приеду, а они не пускают. Говорят, договор до конца месяца, и вообще, ты им вчера сказала, что я приду и всё решу. Ничего ты не решила. Стиралка до сих пор сломана, они злые, не открывают.
— Это твои проблемы, — повторила я.
— Наташ, пусти переночевать, — вдруг жалобно попросил он. — Холодно же. Я на диване, молча. Только одну ночь. А завтра уйду и больше не приду.
Я посмотрела на дверь, за которой была лестничная клетка, а за ней — улица, холод, дождь. Потом перевела взгляд на коробку с деньгами, на пустую вешалку в прихожей.
— Нет, Коля, — сказала я. — Иди в гостиницу. У тебя же есть деньги. Ты пять лет копил.
— Нет у меня денег, — признался он. — Я всё потратил.
— На что?
— На жизнь, — он вздохнул. — На подарки, на встречи, на поездки. Я не копил, Наташ. Я жил. Просто жил. А тебе не говорил, потому что... ну, потому что стыдно было. Ты вон в старом пальто ходила, а я себе позволял. Думал, потом отработаю, потом верну, всё хорошо будет. А не получилось.
Я молчала. В голове крутилась только одна мысль: он мог бы всё это время жить честно, и ничего бы не изменилось, кроме того, что я бы знала правду. Но он выбрал ложь. Пять лет лжи.
— Иди, — сказала я. — Не звони больше.
— Наташа!
Я нажала отбой и выключила телефон. Потом подошла к окну, открыла форточку и глубоко вдохнула холодный воздух. Зажигались фонари, люди спешили домой, где их ждали ужин и тепло. А я стояла у окна и думала о том, что дом — это не стены, а люди. И если люди лгут, то и дом не дом.
Ночь я спала плохо. Всё мерещились шаги на лестнице, звонки в дверь. Несколько раз просыпалась, прислушивалась, но было тихо. Под утро провалилась в тяжёлый сон без сновидений.
Разбудил меня телефонный звонок. Я посмотрела на часы — половина восьмого, пора вставать. На экране незнакомый номер.
— Алло? — голос молодой, женский. — Это вы гитару продавали?
— Продала уже, — ответила я.
— А часы?
— Тоже продала.
— Жалко, — вздохнула девушка. — А ремень? Кожаный, мужской?
Я усмехнулась.
— И ремень продала.
— Ладно, извините, — она положила трубку.
Я встала, умылась, оделась. Перед выходом подошла к коробке, открыла, пересчитала деньги. Пятьдесят семь тысяч. Даже с запасом. Можно сегодня после работы зайти в магазин и купить то самое пальто.
На работе я еле дождалась конца смены. Всё время поглядывала на часы, считала минуты. В пять, ровно в пять, сдала смену и поехала в торговый центр.
Пальто висело на том же месте. Синее, с поясом, длинное, тёплое. Продавщица сняла его с вешалки, помогла примерить. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Другая женщина — спокойная, уверенная, с ясными глазами. Без вечной усталости и тревоги в лице.
— Беру, — сказала я.
Продавщица упаковала пальто в большой пакет, я расплатилась и вышла на улицу. В руках у меня была коробка, в которой осталось ещё семь тысяч сдачи. Я зашла в кафе, купила себе кофе и пирожное, села у окна и долго смотрела на прохожих.
Впервые за много лет мне не нужно было никуда спешить. Не нужно было думать, что приготовить на ужин, не нужно было ждать звонка, не нужно было волноваться, где Коля и когда придёт. Только я, кофе и новое пальто на соседнем стуле.
Домой я вернулась поздно. В прихожей разделась, повесила пальто на вешалку — на то самое место, где пять лет висело старое. Оно было лёгкое, красивое, пахло новизной. Я погладила рукав и вдруг почувствовала, как к горлу подступил комок.
Пять лет. Пять лет я ходила в старье, жалела каждую копейку, отказывала себе во всём. А он в это время жил, тратил, врал. И вот я стою в прихожей с новым пальто, а его нет. И ничего не жалко. Ничего.
Я прошла на кухню, поставила чайник. Коробка из-под обуви всё ещё стояла на подоконнике, пустая. Я взяла её, хотела выбросить, но потом остановилась. Взяла фломастер и зачеркнула старую надпись. Снизу написала: «НА ЖИЗНЬ».
И поставила обратно.
Пусть стоит. Для чего-нибудь пригодится.
Телефон зазвонил, когда я пила чай. На экране высветился номер Коли. Я посмотрела на него, потом на новое пальто в прихожей, потом снова на экран.
— Да? — ответила я.
— Наташа, — голос у него был странный, как будто он плакал. — Наташа, помоги. Меня из квартиры выгнали. Совсем. Жильцы сказали, что съезжают, и я остался на улице. Денег нет, вещей нет, я в старой куртке, замёрз. Можно я хоть переночую? Только сегодня. Пожалуйста.
Я молчала. Смотрела на пальто, на пустую коробку, на свои руки, спокойно лежащие на столе.
— Наташа, ты слышишь? — он всхлипнул. — Я умру ведь на улице. Холодно. Помоги.
— Коля, — сказала я тихо. — У тебя была квартира. Ты её сдавал пять лет. У тебя были деньги. Ты мог всё это время копить, мог купить другую квартиру, мог жить, как человек. Ты выбрал жить не по средствам. Тратить на себя, а меня заставлять экономить. Это твой выбор.
— Я понял, я всё понял, — заторопился он. — Я исправлюсь, честно. Только пусти переночевать.
— Нет, — ответила я.
И положила трубку.
В этот раз я не выключала телефон. Сидела, смотрела на экран, ждала. Он звонил ещё три раза. Я не брала. Потом пришло сообщение: «Ты сука. Ненавижу. Чтоб ты сдохла в своем пальто».
Я прочитала, усмехнулась и стёрла.
За окном шумел ветер, качались голые ветки деревьев. Где-то там, в темноте, ходил сейчас Коля, злой, замёрзший, одинокий. А я сидела в тёплой кухне, пила чай и смотрела на новое пальто.
И ничего не чувствовала.
Ни жалости, ни злости, ни облегчения. Только усталость и спокойствие. Как будто я долго несла тяжёлый груз и наконец поставила его на землю. Можно отдохнуть, выпрямить спину, оглядеться.
Я допила чай, помыла кружку и пошла в спальню. Перед сном подошла к окну, отодвинула штору. На улице моросил дождь, фонари горели тускло, никого не было видно.
Завтра выходной. Можно поехать в парк, погулять в новом пальто. Просто так. Для себя.
Я легла в кровать, закрыла глаза и вдруг вспомнила, как мы познакомились. Переход, гитара, его усталое лицо. Я тогда подумала: боже, какой несчастный, как ему нужна помощь. И кинулась спасать.
А спасать надо было себя.
Я повернулась на бок и провалилась в сон. Без сновидений, глубокий и спокойный, как вода в тёмном озере.
Прошло две недели. За это время я почти привыкла к тому, что дома тихо, что не нужно никого ждать, не нужно готовить ужин на двоих, не нужно прислушиваться к шагам на лестнице. Почти привыкла.
Новое пальто висело в прихожей, и каждый раз, проходя мимо, я проводила рукой по мягкой ткани. Синее, длинное, с большими пуговицами. Тёплое. Моё.
Коробка на подоконнике так и стояла, теперь уже с надписью «НА ЖИЗНЬ». Внутри лежали остатки денег — семь тысяч с мелочью. Я решила, что это будет неприкосновенный запас. На всякий случай. Мама учила: всегда должна быть заначка.
Коля звонил ещё несколько раз после той ночи. Сначала ругался, потом плакал, потом снова ругался. Я не брала трубку. Сообщения стирала, не читая. А через неделю он перестал звонить. Исчез. И я подумала — может, уехал куда-нибудь, может, нашёл другую женщину, которая его приютит. Не моё дело.
В суд я подала заявление на развод на третий день после его ухода. В ЗАГСе сказали, что если он согласен, то разведут быстро, а если нет — придётся ждать месяц и идти в суд. Он не согласился. Прислал сообщение: «Я не дам развод, ты моя жена, смирись». Пришлось идти в суд.
Дату назначили на двадцать пятое ноября. Я взяла отгул на работе, надела новое пальто и поехала.
Утро было морозное, солнечное, с тонким льдом на лужах. Я шла от остановки к зданию суда и думала о том, что пять лет назад я тоже шла куда-то в похожую погоду, только тогда рядом был Коля, и я была счастлива. Дура.
В холле было тепло и людно. Адвокаты в строгих костюмах, нервные пары, плачущие женщины, хмурые мужчины. Я встала у окна, смотрела на улицу и ждала, когда вызовут.
Он появился через пять минут. Я увидела его сразу, как только он вошёл. В моей куртке, в моём шарфе, который я связала ему два года назад. Джинсы те же, старые, в которых он уходил. Лицо осунувшееся, небритое, глаза красные.
Он тоже увидел меня. Подошёл, остановился в двух шагах, оглядел с головы до ног. Пальто заметил сразу.
— Новое? — спросил он с усмешкой.
— Новое, — ответила я спокойно.
— Дорогое?
— Нормальное.
Он хмыкнул, отвернулся. Я смотрела на его профиль и вдруг поняла, что не чувствую ничего. Ни злости, ни обиды, ни жалости. Пустота. Чистая, спокойная пустота.
— Вызывают, — сказала я.
В зале суда было светло и скучно. Судья — женщина лет пятидесяти, уставшая, с очками на носу — задавала стандартные вопросы. Когда познакомились, когда поженились, есть ли дети, делите ли имущество.
— Имущества у нас нет, — сказала я. — Квартира моя, куплена до брака. Остальное — личные вещи.
— А у меня квартира есть! — вдруг выкрикнул Коля. — На Станционной, однокомнатная. Тоже до брака. Так что ничего не получит.
Судья посмотрела на него поверх очков.
— Я и не претендую, — ответила я. — Пусть живёт.
Коля дёрнулся, хотел что-то сказать, но передумал. Судья задала ещё несколько вопросов, потом объявила перерыв на пять минут и удалилась.
Мы остались сидеть на скамейках в коридоре. Я смотрела в окно, Коля сидел напротив и буравил меня взглядом.
— Могла бы и предупредить, — сказал он вдруг. — Что в суд подаёшь.
— Я предупреждала. Ты не хотел по-хорошему.
— А ты по-хорошему? — он усмехнулся. — Выгнала, вещи продала, теперь ещё и развод. Меркантильная ты, Наташка. Я всегда это знал.
Я посмотрела на него. На его небритое лицо, на красные глаза, на мою куртку, которая была ему великовата, на мои перчатки, которые он, видимо, тоже забрал из прихожей, когда уходил. Жалкий, опустившийся человек. И пять лет я его любила.
— Да, — ответила я. — Меркантильная. Очень. Ты пять лет это воспитывал во мне. Помнишь, как ты говорил: «Наташа, нельзя быть такой расчётливой, надо жить сердцем»? Это ты, Коля, сделал меня такой. Я пять лет жила сердцем. А ты жил моим сердцем и своими деньгами. Теперь я буду жить умом.
Он дёрнулся, будто я ударила его. Открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Ты... ты... — забормотал он. — Бездушная ты. Я тебя любил, а ты...
— Ты меня не любил, — перебила я. — Ты любил, чтобы тебя жалели, кормили, обстирывали. А как только я перестала это делать — сразу стал ненавидеть. Это не любовь, Коля. Это потребительство.
— Ах ты... — он вскочил, сжал кулаки. — Да я тебя...
— Тихо! — раздался голос из-за двери. Вышла судья. — Прекратите. Заходите.
В зале было тихо. Судья зачитала решение: брак расторгнуть, имущество не делить, каждый остаётся при своём. Коля сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. Я смотрела прямо перед собой.
— Свободны, — сказала судья.
Я встала, поправила пальто и пошла к выходу. Коля догнал меня уже на лестнице.
— Наташа, постой! — он схватил меня за руку. — Ну куда ты? Давай поговорим. Я же не со зла. Я люблю тебя.
Я остановилась, посмотрела на его руку на своём рукаве. Пальцы грязные, ногти обкусаны. Я аккуратно освободила руку.
— Не надо, Коля.
— Наташа, ну прости, — он заглядывал мне в глаза, пытался поймать взгляд. — Я дурак, я всё понял. Давай начнём сначала. Я буду работать, честно. Квартиру продам, купим что-нибудь вместе. Только не уходи.
— Поздно, — сказала я. — Пять лет было не поздно. А теперь поздно.
— Но почему? — он почти кричал. — Что изменилось?
— Всё, — ответила я. — Я изменилась. Я больше не та дура, которая верит каждому твоему слову. Иди, Коля. Живи свою жизнь.
Я развернулась и пошла вниз по лестнице. Он не побежал за мной. Стоял наверху и смотрел.
На улице было свежо, пахло морозом и снегом, который обещали к вечеру. Я глубоко вздохнула и пошла к остановке. Но вместо остановки ноги сами принесли меня к переходу через дорогу, где был небольшой сквер.
Я остановилась у входа в сквер и вдруг увидела его. Коля сидел на лавочке, прямо на голых досках, с дешёвой гитарой в руках. Рядом стоял раскрытый чехол, в котором лежало несколько монет. Он играл что-то грустное, тягучее, и смотрел в землю.
Прохожие проходили мимо, почти никто не останавливался. Молодые люди в наушниках, женщины с сумками, старушки с тележками. Коля играл, и голос у него был хриплый, простуженный.
Я смотрела на него со стороны. На его сгорбленную спину, на старую гитару, на пустой чехол. И вспомнила, как пять лет назад я впервые увидела его в таком же переходе. Только тогда гитара была получше, и голос чище. И я остановилась. И пожалела. И позвала чай пить.
Сейчас я стояла в новом пальто, с чистой совестью и пустотой внутри, и смотрела, как он играет. Он поднял голову, увидел меня. На лице мелькнуло что-то — надежда, радость, удивление. Он даже перестал играть.
— Наташа? — крикнул он. — Ты пришла?
Я покачала головой и пошла дальше. Вдоль сквера, к остановке, к своей обычной жизни. Сзади слышалось:
— Наташа! Постой! Наташа!
Я не остановилась.
На остановке я села в автобус, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как проплывают мимо дома, деревья, люди. Обычный город, обычный день. Только внутри что-то изменилось. Навсегда.
Дома я разделась, повесила пальто на вешалку, погладила рукав. Подошла к окну, открыла коробку с надписью «НА ЖИЗНЬ». Там лежали семь тысяч. Я достала их, пересчитала и положила обратно.
В прихожей на тумбочке лежали ключи от машины. Моя машина, старая, но надёжная, купленная ещё до Коли, когда я была самостоятельной и свободной. Я взяла ключи, повертела в руках.
Он всегда думал, что я езжу на работу на автобусе, потому что так дешевле. Я не говорила ему про машину. Просто ставила её в гараж и пользовалась, когда он уезжал на свои «заработки». Почему-то не говорила. Наверное, чувствовала, что это моё, личное, что не надо ни с кем делить.
Пять лет я возила его на автобусах, потому что он говорил, что на такси дорого. А у самого была квартира и деньги. И ни разу не предложил купить бензин, не спросил, почему я иногда приезжаю позже, не поинтересовался, где машина.
Я оделась, взяла ключи и вышла на улицу. Села в машину, завела мотор. Двигатель заурчал ровно, тепло. Я выехала со двора и поехала по городу, без цели, просто так.
За рулём было спокойно. Я смотрела на дорогу, на светофоры, на пешеходов и думала о том, что жизнь продолжается. Что завтра снова на работу, снова бабушки с направлениями, снова очереди. Но теперь это только моя жизнь.
Я проезжала мимо того сквера, где он сидел. Замедлила ход, посмотрела. На лавочке никого не было. Только пустой чехол валялся на земле. Значит, ушёл. Или кто-то подобрал.
Я нажала на газ и поехала дальше.
Вечером я сидела на кухне, пила чай и смотрела на коробку. Потом взяла фломастер и зачеркнула старую надпись. Сверху написала: «НА НОВУЮ ЖИЗНЬ».
За окном пошёл снег. Крупный, пушистый, первый в этом году. Я смотрела, как он падает на землю, на крыши, на ветки деревьев, и чувствовала, как внутри, в самой глубине, просыпается что-то тёплое. Не любовь, нет. Просто надежда.
Завтра будет новый день. И я встречу его в новом пальто. С пустой коробкой на подоконнике и с тишиной в доме.
И это хорошо.
Я допила чай, помыла кружку и пошла в спальню. Перед сном подошла к окну, отодвинула штору. Снег всё шёл, укрывая город белым одеялом. Где-то там, в этом городе, был Коля. Но это уже не имело значения.
Я закрыла глаза и провалилась в сон. Без сновидений, глубокий и спокойный. Как вода в тёмном озере. Как новый день, который обязательно наступит.