Есть у меня подруга Ксюха. Познакомились мы с ней года три назад в городской больнице, сидели в очереди к одному и тому же врачу, разговорились, пока ждали, и как-то сразу друг другу приглянулись. А после больницы и вовсе сдружились, водой не разлить. Ксюха человек простой, открытый, без хитрости. Живут они с мужем Лёхой и шестилетней дочкой в небольшом домике, где ещё и свекровь обитает. Места всем впритык, но семья дружная, не скандальная. Лёха дальнобойщик, дома бывает редко, всё в рейсах пропадает. Ксюха с дочкой да со свекровью вдвоём и остаются чаще всего.
И вот полгода назад у Ксюхи жизнь круто изменилась. Дом, в котором они ютились, она получила в наследство. Вернее, не совсем получила, а заслужила. Дед у неё был, старый, больной. Бабушка года за два до этого умерла, и дед остался один в своём большом кирпичном доме. А потом и его паралич разбил. Полностью обездвижило. Ксюха тогда долго не думала, оформила опекунство и переехала к нему ухаживать. Два года она за ним доглядывала, как за малым дитём: кормила с ложечки, переворачивала, мыла, лекарства давала. Это такой труд, что не каждый выдержит. Я сама к ней приезжала несколько раз, помогала чем могла, видела, как она выматывается. А куда денешься? Своя кровь.
Когда дед умер, Ксюха его похоронила по-людски, рядом с бабушкой, на том же кладбище. Сороковины справили, помянули как положено. И после этого она стала полноправной хозяйкой того самого кирпичного дома. Для неё это был не просто дом, а настоящий подарок судьбы, новая жизнь.
Она так радовалась, так кипела, что даже усталость после двух лет ухода куда-то ушла. Начался капитальный ремонт. Лёха как раз удачный рейс поймал, заработал хорошо, так что деньжата появились. Они и крышу перекрыли, и окна поменяли, и полы перестелили. Ксюха новые обои клеила, плитку на кухне клала, мебель прикупила — не абы какую, а добротную, чтоб на года. Я ей помогала по выходным, когда мужа дома не было. И видела, как она светится вся. Всё приговаривала: вот теперь заживём, теперь своё гнёздышко будет, не у свекрови под боком. Ей так хотелось своего угла, своего порядка, что она в каждую мелочь душу вкладывала.
Муж её Лёха, как закончил ремонт, снова уехал в рейс. Дело обычное. А тут как раз пятница подошла. Ксюха мне звонила днём, хвасталась, что свекровь дочку к себе на выходные забрала, и она наконец-то выспится и отдохнёт в полной тишине, в своём собственном доме. Я порадовалась за неё, пожелала приятного вечера и забыла.
А вечером, уже поздно, часы к полуночи подбирались, у меня телефон зазвонил. Смотрю — Ксюха. Беру трубку, а там не её обычный бодрый голос, а какой-то сдавленный, напуганный. Она говорит сбивчиво, слова проглатывает, я с трудом разбираю, что Лёха опять в рейсе, а в доме творится что-то неладное. Я сначала не поняла, спрашиваю, мол, что случилось, вода прорвало или свет отключили? А она мне в ответ: дом ходуном ходит, сама не своя, приезжай прямо сейчас.
Я представила, как муж на мою просьбу среди ночи куда-то ехать отреагирует. Представила его лицо, его слова: «Куда на ночь глядя? С ума сошла?» Но по голосу Ксюхи я поняла, что дело серьёзное. Она не из тех, кто паникует по пустякам. Если она звонит и просит приехать, значит, случилось что-то такое, с чем она сама справиться не может. Я быстро оделась, мужу бросила на ходу, что подруге плохо, надо срочно, и выскочила на улицу. Вызвала такси, повезло, что быстро подъехало, минут через двадцать я уже у Ксюхиного дома была.
Калитка была не заперта. Ксюха сидела на лавочке возле крыльца, кутаясь в тонкую куртку, хотя ночь была тёплая. Она даже не курила, просто сидела, вцепившись руками в край скамейки, и смотрела на освещённые окна дома так, будто оттуда на неё вот-вот кто-то выскочит. Увидев меня, она вскочила и бросилась навстречу.
— Ну слава богу, — выдохнула она и вцепилась в мою руку. Рука у неё была холодная и мелко дрожала.
— Рассказывай, — сказала я, хотя уже поняла, что просто так она бы меня среди ночи не выдернула. — Только по порядку. С самого начала.
Ксюха перевела дух и заговорила, то и дело оглядываясь на дом.
— Я вечером телик смотрела, фильм какой-то старый. Дочку свекровь забрала, Лёха в рейсе, тишина благодать. Я даже ужинать не стала, только чай налила и бутерброд с сыром сделала. Сижу в кресле, никого не трогаю. И вдруг слышу — на кухне погремело. Ну, думаю, кошка моя дура на полку запрыгнула и что-то смахнула. Встала, пошла проверить.
Она сделала паузу и сглотнула.
— Захожу на кухню, а там всё на месте. Посуда в сушилке стоит, кастрюли на плите, даже бутерброд мой на тарелке лежит, где я его оставила. Кошка на полу сидит, на меня смотрит и даже не шевелится. Я ей говорю: «Ты чего, глупая, гремела?» А она только ушами прянула. Ну, думаю, показалось. Вернулась в зал, села обратно в кресло. И тут телик сам по себе щёлкает и канал переключает. Я пульт в руке держу, пальцем не шевелю, а он щёлкает. И звук прибавился.
Я слушала и краем глаза поглядывала на окна. В доме горел свет, было тихо, но в этой тишине чувствовалось что-то нехорошее. Будто дом не пустой, будто внутри кто-то стоит и ждёт.
— Я тогда испугалась, — продолжала Ксюха. — Но думаю, может, проводка старая, замыкает где. Дедова проводка, сама знаешь. Я встала, чтобы телик выключить совсем. И только подошла, как со стены — бах! Полка с книгами рухнула. Помнишь, я её намертво прикручивала, ты ещё мне шуруповёрт давала. Она же держалась крепко, мы её вдвоём проверяли, качали — ни в какую. А тут упала. Книги по полу рассыпались.
— Может, саморез выскочил? — спросила я, хотя уже поняла, что дело не в саморезах.
— Я тоже так подумала. Подошла, наклонилась, чтобы книги собрать. И тут, — Ксюха покраснела даже в темноте, — меня кто-то за задницу ущипнул. Больно, сил нет. Как будто пальцами крутанул.
Я не выдержала и фыркнула. Представила себе эту картину: Ксюха наклоняется за книгами, а её кто-то невидимый щиплет. Но Ксюха на меня так посмотрела, что я сразу смех проглотила.
— Тебе смешно, — обиженно сказала она. — А я чуть инфаркт не получила. Я как подскочила, как заорала — и пулей на улицу. Даже свет не стала выключать. Выбежала и сразу тебе позвонила. В дом я больше не заходила, тут и сижу.
Она замолчала и снова уставилась на окна. Я тоже посмотрела. В доме по-прежнему горел свет, и ничего не происходило. Тишина стояла полная, даже собаки в округе не лаяли.
— Ладно, — сказала я. — Пошли в дом. Вдвоём не страшно.
Ксюха вцепилась в мою руку мёртвой хваткой.
— Ты что, с ума сошла? Я туда не пойду.
— А чего мы на улице ночевать будем? — спросила я. — Пошли, говорю. Сама посмотришь, вдруг там всё тихо.
Она замялась, но всё же пошла за мной, только не отпускала мою руку ни на секунду. Мы поднялись на крыльцо, я толкнула дверь — она была не заперта, Ксюха просто притворила её, когда выбегала. Мы вошли в прихожую, прошли в зал.
В зале всё было так, как она описывала: на полу валялась полка и книги, телевизор работал, показывал какую-то передачу. Я подошла к полке, присела на корточки, осмотрела крепления. Саморезы торчали из стены ровно, даже не погнулись. Полка не оторвалась — она словно соскочила с саморезов, хотя так не бывает, если прикручено намертво.
— Видишь? — прошептала Ксюха. — Я же говорила.
Я встала, оглядела комнату. Всё было на своих местах, кроме этой полки. И вдруг я почувствовала, что в комнате мы не одни. Не то чтобы я увидела или услышала — просто кожа на затылке чуть похолодела, как бывает, когда кто-то смотрит в спину. Я медленно повернулась. Никого.
— Ксюш, — сказала я как можно спокойнее. — А где у тебя кошка?
— На кухне оставалась, когда я выбегала, — ответила она. — А что?
— Да так, — сказала я и направилась на кухню. Ксюха за мной, как привязанная.
На кухне действительно сидела кошка. Сидела на полу посреди комнаты и смотрела в угол. Не на нас, а именно в угол, где стоял старый бабушкин буфет. Смотрела и не моргала. Шерсть на спине у неё была слегка вздыблена.
— Кис-кис, — позвала Ксюха. Кошка даже ухом не повела. Так и сидела, уставившись в угол.
Я подошла к буфету, открыла дверцу. Там стояла посуда, всё было на месте. Закрыла. Кошка медленно повернула голову, посмотрела на меня, потом встала и ушла в коридор, даже не оглянувшись.
— Странно это всё, — сказала я. — Пойдём обратно в зал.
Мы вернулись. Я села в кресло, Ксюха пристроилась на подлокотнике, всё ещё не отпуская моей руки. Телевизор продолжал бормотать. Я взяла пульт и выключила его. В доме стало тихо.
И в этой тишине я отчётливо услышала шаги. Кто-то медленно прошёл по коридору, от кухни в сторону спальни. Шаги были тяжёлые, мужские, и при этом никого не было видно. Ксюха тоже услышала — она вцепилась в мою руку так, что мне стало больно.
— Ты слышала? — прошептала она одними губами.
Я кивнула. Шаги стихли. А потом из коридора донёсся вздох. Глубокий, протяжный, будто кто-то большой и уставший выдохнул после долгой дороги. И сразу же после этого в спальне что-то упало. Глухо так, тяжело.
Ксюха дёрнулась было бежать, но я её удержала.
— Сиди, — сказала я шёпотом. — Не дёргайся.
Сама я сидела и вспоминала всё, чему меня бабушка учила. Она говорила: если столкнулась с неведомым, главное — страха не показывать. Бояться можно, но показывать нельзя. Они это чуют и тогда уже не отстанут.
Мы сидели и слушали тишину. В доме было тихо, но тишина эта была какая-то напряжённая, будто кто-то затаился и ждал, что мы будем делать дальше. Кошка не показывалась. Даже часов на стене не было слышно — они стояли, хотя Ксюха говорила, что заводные и ходят исправно.
— Ну что, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — может, познакомимся? Раз уж ты здесь, хозяин.
И тут шторы на окнах, плотные, ночные, которые Ксюха недавно купила, сами собой медленно поехали по карнизу. Сначала одна, потом вторая. Поехали плавно, закрывая окна, хотя ветра в комнате не было. Закрылись до конца и замерли.
Ксюха тихо всхлипнула. Я сжала её руку в ответ и заставила себя улыбнуться. Хотя, честно говоря, внутри у меня всё похолодело. Но отступать было нельзя.
Шторы замерли. В комнате стало темнее, только свет от торшера в углу теперь казался каким-то жёлтым и болезненным. Ксюха сидела ни жива ни мертва, вцепившись в мою руку так, что у меня пальцы онемели. Я медленно перевела дыхание и заставила себя расслабиться. Бабушка всегда говорила: страх притягивает беду. Если боишься — ты уже проиграл.
— Ну что, хозяин, — сказала я как можно спокойнее, глядя в пустоту перед собой. — Концерт окончен или продолжение будет?
Секунд десять было тихо. А потом с кухни донеслось отчётливое чавканье. Будто кто-то большой и невоспитанный сидел за столом и с аппетитом ел, не закрывая рта. Чавканье было громким, нарочитым, словно нас дразнили.
— О господи, — прошептала Ксюха. — Он там мои бутерброды жрёт. Я же на столе оставила, на тарелке.
Я прислушалась. Чавканье продолжалось, и вдобавок к нему послышалось довольное похрюкивание, совсем как у поросёнка, когда тот тыкается рылом в корыто.
— Не жрёт он, — сказала я, хотя внутри у меня всё переворачивалось от этих звуков. — Он нам спектакль показывает. Пугает.
— А если правда жрёт? — Ксюха дёрнулась было встать, но я её удержала.
— Сиди. Сейчас сами пойдём посмотрим. Но без паники.
Мы посидели ещё минуту, давая понять этому невидимому наглецу, что мы не боимся и никуда не побежим. Чавканье то усиливалось, то затихало, временами переходя в довольное причмокивание. Потом добавился звук передвигаемой посуды — кто-то гремел тарелками, переставлял чашки.
— Пошли, — сказала я и встала. Ксюха вцепилась в меня, но тоже поднялась.
Мы вышли в коридор. Свет горел везде, Ксюха не выключала, когда выбегала, и это почему-то успокаивало. На пороге кухни я остановилась. Чавканье шло прямо из-за двери. Я толкнула дверь и шагнула внутрь.
На кухне было пусто. Стол стоял чистый, тарелка с бутербродами лежала на том же месте, где Ксюха её оставила — даже хлеб не надкусан. Но чавканье не прекратилось. Оно раздавалось прямо над нашими головами, будто кто-то сидел на шкафу и ел, но на шкафу никого не было. Потом звук сместился в угол, где стоял холодильник, потом к плите.
Кошка сидела на подоконнике и смотрела в тот самый угол, откуда сейчас доносилось чавканье. Смотрела и не моргала, только уши у неё были плотно прижаты к голове.
— Видишь? — прошептала Ксюха. — Она его видит.
— Может, и видит, — ответила я. — А мы только слышим.
Чавканье вдруг прекратилось. Наступила полная тишина, даже кошка перестала дышать, кажется. И в этой тишине раздался тяжёлый вздох, прямо у нас за спинами. Мы одновременно обернулись — никого. Дверной проём был пуст, коридор тоже пуст.
— Пошли отсюда, — сказала Ксюха умоляюще. — Поехали ко мне, к свекрови, я тут не останусь.
— Погоди, — остановила я её. — Нельзя сейчас уходить. Если мы убежим, он поймёт, что мы боимся, и тогда точно не отстанет.
Я вернулась в зал и снова села в кресло. Ксюха, поколебавшись, опустилась на диван напротив, но так и не выпустила моей руки из своей. Мы сидели и молчали. В доме было тихо, даже слишком тихо — ни скрипа половиц, ни шороха, ни дыхания. Только часы на стене вдруг пошли. Они стояли, когда мы вошли, а теперь затикали, ровно и спокойно, будто ничего и не было.
— Слышишь? — спросила я.
Ксюха кивнула. Часы тикали, отмеряя секунды. И с каждым тиком напряжение в комнате понемногу спадало. Я решила, что пора закрепить успех.
— Слушай, — сказала я громко, обращаясь в пустоту. — Ты, кто бы ты ни был. Давай так: это Ксюхин дом. Она тут хозяйка. Она за дедом ухаживала, похоронила его по-человечески, дом в порядок привела. Если ты дед — так чего же ты внучку пугаешь? А если не дед, а так, приблудный, то знай: завтра же священника приведём, освятим дом по полной программе. Тройным чином. Слышал про такое?
Тишина. Часы тикают. Ксюха смотрит на меня круглыми глазами.
— Я серьёзно, — продолжала я. — Бабка моя рассказывала: если дом нечистый, тройное освящение всё как рукой снимает. Так что ты уж решай: или по-хорошему жить будем, или по-плохому.
Я замолчала. С минуту ничего не происходило. А потом в спальне что-то глухо стукнуло, будто упала подушка или одеяло. И сразу после этого по всему дому пошла волна — я прямо почувствовала кожей, как воздух дрогнул. И стало легче дышать. Будто кто-то снял тяжёлую руку с плеча.
Ксюха тоже это почувствовала — я видела, как у неё плечи расслабились, и она впервые за вечер вздохнула полной грудью.
— Ушёл? — прошептала она.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но вроде успокоилось.
Мы посидели ещё немного. Часы тикали, в доме было тихо и мирно, как будто ничего и не случилось. Кошка пришла с кухни, запрыгнула Ксюхе на колени и свернулась клубочком, замурлыкала.
— Может, правда ушёл? — с надеждой спросила Ксюха.
— Может, и ушёл. А может, затаился. В любом случае, здесь тебе сегодня ночевать не стоит. Идём к свекрови, а завтра решим, что делать дальше.
Ксюха не стала спорить. Мы вышли на крыльцо, я заперла дверь своим ключом — Ксюха мне давно дала, на всякий случай. На улице было свежо и тихо, небо уже начинало светлеть на востоке. Мы сели на лавочку ждать такси.
— Спасибо, что приехала, — сказала Ксюха. — Я бы одна тут рехнулась.
— Брось, — ответила я. — На то и подруги.
Мы помолчали. Я смотрела на дом, на его тёмные окна, и думала о том, что там, внутри, сейчас кто-то есть. Кто-то, кто слышал каждое наше слово и теперь решал, что делать дальше.
— А ты правда священника позовёшь? — спросила Ксюха.
— Если не уймётся — позовём. Но мне кажется, он не злой. Балуется просто. Домовой часто так делает, когда новые хозяева въезжают. Проверяет, кто главный.
— Домовой? — Ксюха посмотрела на меня недоверчиво. — Ты серьёзно?
— А кто же ещё? — пожала я плечами. — Чавкает, посудой гремит, за задницу щиплет. Чисто домовские шуточки. Бабушка мне рассказывала, что в каждом доме такой живёт. Только его задабривать надо, а не бояться.
Подъехало такси. Мы сели в машину, и я в последний раз обернулась на дом. В верхнем окне, в комнате, где раньше спал Ксюхин дед, на миг мелькнул свет. Будто кто-то зажёг спичку и погасил. Или просто показалось.
Ксюха этого не видела — она сидела, отвернувшись к окну, и молчала. Я тоже ничего не сказала. Машина тронулась, и дом остался позади, тёмный и загадочный, хранящий свои тайны до следующей встречи.
Прошло три дня. Я уже начала думать, что история с домом как-то сама собой рассосалась, но тут позвонила Ксюха. Голос у неё был не испуганный, как в ту ночь, а скорее удивлённый и немного растерянный.
— Ты не поверишь, что мне приснилось, — сказала она без всякого вступления.
— Рассказывай, — ответила я, откладывая книгу, которую читала.
— Мужик мне приснился. Какой-то незнакомый, средних лет, в старой рубахе, неопрятный такой, волосы взлохмачены. Сидит на корточках в углу комнаты и смотрит на меня. Я во сне так испугалась, думала, чужой в дом залез. А он как заговорит, и голос такой грубый, но не злой, а ворчливый, как дед старый.
Ксюха замолчала, я слышала в трубке её дыхание.
— И что он сказал? — спросила я, хотя уже догадывалась.
— Говорит: «Чего ты подругу свою притащила с проповедями? Напустила шороху, дом мне освятить грозилась. А я ж ничего плохого не делал, поиграть просто хотел. Скучно мне тут одному, вы целыми днями не появляетесь, ремонт ваш, беготня. Вот я и развлёкся немного». А потом как цыкнет на меня: «Не зови больше никого, поняла? Сам уймусь, если по-человечески будешь жить».
Я слушала и улыбалась. Ну чисто домовой, как из бабушкиных рассказов.
— И что ты ему ответила? — спросила я.
— А я проснулась, — Ксюха вздохнула. — Лежу, вся мокрая, сердце колотится. Думаю, ну вот, теперь ещё и сниться будет. Встала, пошла на кухню воды попить. Иду по коридору и чувствую — в доме тепло как-то, уютно. Не так, как в тот вечер, когда всё ходуном ходило. И кошка моя не в ногах у меня спит, а на кухне на полу развалилась, пузом кверху, и довольно так посапывает.
— Это хороший знак, — сказала я. — Кошка злое место чувствует, она бы там не лежала.
— Вот и я подумала. — Ксюха помолчала. — Слушай, а может, правда это домовой был? И чего ему надо? Мириться, что ли?
— Мириться, — подтвердила я. — Бабушка моя всегда говорила: если домовой шалит — значит, недоволен чем-то. То ли внимания мало, то ли угощения. Их задабривать надо. Ты когда в дом въехала, что-нибудь ему оставляла? Хлеба там, молока?
— Да ты что, — удивилась Ксюха. — Я вообще не думала про это. Мы ж ремонт делали, потом обживались. Какие угощения?
— Вот тебе и ответ, — сказала я. — Обиделся старичок, что его забыли. В чужой дом пришли, а с хозяином не поздоровались. Он и начал чудить. Ты вот что сделай: купи конфет, самых красивых, в блестящих фантиках, и положи на видное место. На кухню, например, на чистую тарелку. И скажи вслух: «Хозяин, угощайся, не шали, будем жить дружно». Посмотрим, что будет.
Ксюха засомневалась:
— А не глупо? Взрослая женщина, а буду с пустотой разговаривать.
— А ночью от полок уворачиваться и кричать от щипков — не глупо? — засмеялась я. — Делай, как говорю. Проверено не одним поколением.
Ксюха вздохнула, но пообещала попробовать.
На следующий день она отправилась в магазин и купила целый пакет конфет — и «Белочку», и «Мишек на севере», и ещё каких-то импортных, в ярких золотистых обёртках. Дома выбрала самую красивую тарелку, вымыла её, вытерла насухо и выложила конфеты горкой. Поставила на кухонный стол, прямо посередине. Постояла, помялась, потом кашлянула и сказала вслух:
— Вот тебе, хозяин. Угощайся. Не сердись, если что не так. Мы люди новые, не знали обычаев. Живи с нами мирно, не пугай.
Сказала и сама смутилась, будто глупость какую сделала. Но кошка, которая сидела на подоконнике и умывалась, вдруг навострила уши, спрыгнула на пол и подошла к столу. Села рядом с тарелкой и уставилась в угол. Посидела так с минуту, потом зевнула и ушла, довольно помахивая хвостом.
Ксюха перевела дух и занялась своими делами.
Утром она встала и первым делом пошла на кухню. Конфеты лежали на тарелке, но не все. Не хватало трёх штук. И фантики от них аккуратно, ровно лежали рядом с тарелкой, будто их развернули и съели конфеты, а бумажки сложили стопочкой. Кошка спала в своём углу и даже ухом не повела, когда Ксюха вошла.
Ксюха позвонила мне сразу же.
— Ты представляешь, трёх конфет нет! И фантики сложены, как будто специально! Это не кошка, она бы фантики по всему дому растащила, она же их любит мусолить. А тут аккуратно так, стопочкой.
— Поздравляю, — сказала я. — Мир заключён. Теперь главное — не забывай его иногда баловать. Не обязательно конфетами, можно печеньем, можно хлебушка с солью оставить. И разговаривай с ним иногда, как с членом семьи. Они это любят.
Ксюха пообещала. И действительно, стала оставлять угощение. Не каждый день, но раз в неделю точно. И в доме у неё всё наладилось. Перестали вещи пропадать, посуда больше не гремела по ночам, даже сквозняки какие-то странные, которые раньше по полу гуляли, исчезли. В доме стало тепло и уютно.
Муж Ксюшин, Лёха, вернулся из рейса через неделю. Ксюха ему, конечно, рассказала про всё, но без подробностей — боялась, что засмеёт. Лёха только головой покачал:
— Ну вы с подругой даёте. Домовые вам снятся, конфеты кто-то жрёт. Кошка, небось, и натаскала, пока вы спите.
Ксюха спорить не стала, но про себя подумала: пусть думает, как хочет. Она-то знала правду. И я знала. И кошка, кажется, тоже.
А ещё через несколько дней случилась одна странность, которая Ксюху окончательно убедила, что она не зря конфеты оставляет. Убиралась она на кухне, мыла пол, и вдруг под столом нашла старую монету. Пятак ржавый, старинный, ещё царских времён, наверное. Откуда он там взялся? Она этот пол уже сто раз мыла, после ремонта всё вычистила, ничего такого не было. А тут лежит, будто специально подбросили.
Ксюха монету подняла, повертела в руках и положила на подоконник. А вечером вспомнила, что бабушки рассказывали: домовые иногда деньгу подкидывают, если довольны хозяевами. Знак благодарности такой.
Она мне позвонила и сказала:
— Слушай, а ведь он меня отблагодарил. За конфеты-то. Пятак старый подкинул.
— Носи в кошельке, на счастье, — посоветовала я. — Такие монеты удачу приносят.
Ксюха так и сделала. И знаете, с той поры у них в доме всё гладко пошло. И деньги у Лёхи водиться стали, и дочка лучше учиться начала, и даже свекровь, которая поначалу на дом новый косилась, приезжать стала и говорить, что у Ксюхи теперь какая-то особая аура в доме, тёплая и уютная.
А Ксюха только улыбалась и конфеты в вазочку подкладывала. Для хозяина.
С той ночи прошло полгода. Наверное, даже чуть больше. Ксюха давно обжилась в дедовом доме, и сейчас, глядя на её уютное гнездо, ни за что не поверишь, что здесь когда-то летали полки, шторы сами собой задвигались, а по ночам кто-то чавкал на кухне.
Я заезжаю к ней часто. Дорога неблизкая, но тянет почему-то. То чаю попьём, то просто посидим на крыльце, поговорим. Дом у неё теперь тёплый, светлый, пахнет пирогами и ещё чем-то неуловимо родным, домашним. Свекровь, которая поначалу крутила носом и говорила, что молодёжь нынче ни в какую нечисть не верит, теперь сама приезжает чуть ли не каждые выходные. Говорит, у Ксюхи воздух особенный, дышится легко. А Ксюха мне потом по секрету шепчет: это хозяин старается.
Лёха, муж её, конечно, так и не верит. Вернее, делает вид, что не верит. Мужикам вообще сложно признать то, что нельзя пощупать или деньгами измерить. Но я замечала пару раз, как он, уходя на кухню, косился в тот угол, где стоит тарелка с угощением. И однажды даже спросил вроде невзначай: а конфеты-то эти кто жрёт? Кошка вроде не таскает, мышей нет, а убывают регулярно. Ксюха только плечами пожимает и говорит: а кто ж его знает. Может, мыши сладкое полюбили. Лёха хмыкает, но спорить не лезет.
Кошка, кстати, с хозяином подружилась. Я это точно знаю. Она теперь спит не где попало, а всегда в одном месте — на старом дедовом стуле, который Ксюха хотела выбросить, да рука не поднялась. Стоит тот стул в углу кухни, и кошка на нём разваливается, жмурится довольно. А иногда среди ночи, если Ксюха просыпается, видит, как кошка сидит на полу перед пустотой и мурлычет, головой трётся об невидимые ноги. Страшно ей сначала было, а потом привыкла. Раз мурлычет — значит, добрый.
Пятак тот, старинный, Ксюха до сих пор в кошельке носит. Говорит, монетка счастливая. И правда, после того как она её нашла, у них в доме всё на лад пошло. Лёха стал больше зарабатывать, дочка из троек вылезла, даже свекровь помолодела вроде. Ксюха шутит: хозяин за конфеты отплачивает, дом ведёт, порядок блюдёт.
Я сама, когда в гости прихожу, всегда на кухню заворачиваю первым делом. Кладу на тарелку что-нибудь вкусненькое — ириску, или пряник, или просто кусочек хлеба с солью. И говорю: здравствуй, хозяин, мир твоему дому. И знаете, всегда такое чувство, что меня слышат. Не звуком, не словом, а просто теплом по спине, лёгким таким дуновением, будто кто-то невидимый кивнул в ответ.
Ксюха смеётся: ты у нас теперь свой человек, тебя хозяин зауважал. Помнишь, как ты ему тогда пригрозила тройным освящением? Он теперь тебя за свою принимает, боится, что снова ругаться будешь.
А я вспоминаю ту ночь, и мне самой не верится, что всё это было на самом деле. Слишком уж невероятно, слишком сказочно. Но Ксюхино счастливое лицо и пустая тарелка из-под конфет — они рядом, они реальны.
Недавно свекровь Ксюхина приезжала, засиделись допоздна, разговорились про старые времена. Она вдруг и говорит: а знаете, ведь мой покойный свёкор, дед Ксюшин, тоже про домового рассказывал. Я, говорит, всё молчала, думала, блажь стариковская. А он говорил, что в этом доме всегда кто-то жил, кроме людей. Дед будто сам его пару раз видел — мужичок невысокий, лохматый, в старой рубахе. Сидит в углу, на людей смотрит. Дед с ним разговаривал даже, табаком угощал. А после смерти деда, видать, домовой заскучал, вот и начал шалить.
Ксюха на меня посмотрела многозначительно, но ничего не сказала. А я подумала: вот оно что. Значит, не просто так он к ней во сне приходил, не просто так конфеты принимал. Это он дедову внучку принял, признал за свою. Родная кровь, всё-таки.
Сейчас у Ксюхи в доме две вазочки стоят. Одна — для гостей, с печеньем и конфетами, на столе. А другая — маленькая, в углу на полочке, всегда прикрытая салфеткой. Туда Ксюха угощение для хозяина кладёт. И никто из посторонних эту вазочку не трогает. Даже Лёха, когда мимо проходит, старается лишний раз не смотреть в ту сторону.
Я как-то спросила у Ксюхи: а не страшно тебе теперь одной в доме ночевать, когда Лёха в рейсе?
Она улыбнулась и говорит: а я не одна. У меня хозяин есть. Он теперь не пугает, а сторожит. Зайду ночью на кухню воды попить, а мне кажется, кто-то в углу сидит, глазами поблёскивает. Я ему: спи, хозяин, поздно уже. И он будто затихает, не ворчит. Спокойно так.
Вот так и живут. По соседству с тем, кого не видно, но кто всегда рядом.
А недавно Лёха перед очередным рейсом подошёл ко мне и говорит тихонько, чтобы Ксюха не слышала:
— Слышь, а может, и мне конфетку оставить? Ну, этому, хозяину вашему? А то вожу фуру, всякое в дороге бывает. Дороги дальние, ночёвки в машине, темнота кругом. Вдруг и у меня есть кто-то, кто присмотрит? Не знаю просто, как это делается.
Я засмеялась и говорю: оставь, не убудет. Купи любые конфеты, положи на ночь на видное место и скажи: хозяин, в путь собираюсь, пригляди за дорогой. Если съест — значит, услышал.
Лёха тогда рукой махнул, засмущался. Но я видела, как он уезжал — в кабине, на панели, рядом с иконкой, лежала пара конфет в ярких фантиках.
Вернулся через две недели, довольный. Ксюхе ничего не сказал, а мне подмигнул. Я так поняла, что конфеты кто-то принял.
Вот такие дела. Хотите верьте, хотите нет, но что было, то было. Мы с Ксюхой теперь точно знаем: мир устроен сложнее, чем мы привыкли думать. И соседи у нас не только по улице, по лестничной клетке или по дачному участку. Есть и те, кто живёт рядом, но по другую сторону видимого. И с ними, как с любыми соседями, главное — найти общий язык. Уважение да ласка, ну и угощение иногда. А если страх показывать — начнут пугать. Так меня бабушка учила, и жизнь это правило подтвердила не раз.
Я и сейчас, когда у Ксюхи бываю, всегда на кухню захожу, кланяюсь в тот угол, где вазочка стоит. Здравствуй, говорю, хозяин. Мир твоему дому. И чувствую, как по спине тепло разливается. Будто кто-то невидимый руку на плечо кладёт, одобряет.
А вы говорите — мистика. Просто жизнь. Жизнь в большом мире, где есть место не только для людей.