Сумка у неё была дорогая, кожаная, пахла дорого — тем самым, что стоит как моя пенсия за три месяца. Марина зашла, не разуваясь, поставила на стол коробку, перевязанную лентой.
— Мам, это вам. Из Италии.
Я смотрела на этот бант. Красный, атласный, вызывающе яркий на моей скатерти в цветочек.
— Зачем? — спросила я, поправляя фартук. Руки стали холодными.
— Ну, просто. Красиво же.
Она улыбнулась. Улыбка ровная, зубы — как у телеведущей. Марина не просто зашла «в гости», она пришла мерить территорию. Она была здесь полгода назад, тогда ещё всё было «не очень», а теперь — «подарочки».
Она ушла через двадцать минут. Сказала, что в машине ждет такси, какой-то срочный звонок по работе. Даже чаю не пригубила.
Коробка осталась. Я долго не решалась её открыть. Внутри — ваза. Тяжелая, из темно-синего стекла, с какими-то неровными краями. Будто её выдували в ярости.
Я поставила её на комод. Весь вечер она смотрела на меня. В ней отражалась комната: старый телевизор, обои, которые начали отходить от угла, мой серый халат. Она была чужой. Она съедала пространство.
На следующее утро я проснулась от тишины. Обычно скрипит пол, шумит холодильник, за окном кричат вороны. А тут — вакуум.
Я подошла к комоду. Ваза стояла там же. Блик утреннего солнца ударил мне в глаз. Я взяла её в руки. Холодная. Скользкая.
В голове всплыло: «Марина никогда не делает ничего просто так».
Это была не забота. Это был маркер. Она принесла её, чтобы я поставила на самое видное место. Чтобы каждый, кто зайдет — соседка Люба, участковый, почтальон, — видел: «Смотрите, какая у свекрови невестка, какая щедрая, какая современная».
Я поднесла её к краю комода. Рука дрогнула.
Вспомнила, как она месяц назад, глядя на мои занавески, брезгливо поджала губы: «Мам, ну зачем этот колхоз? Сейчас же минимализм в моде».
Она хочет переделать мой дом. Сначала ваза, потом новые обои, потом я сама буду сидеть в углу, как лишний экспонат.
Я разжала пальцы.
Звук был не как в кино, не хрустальный звон. Глухой, тяжёлый треск. Осколки разлетелись веером по ковру. Один особенно острый полоснул меня по пальцу, выступила капля крови.
Я смотрела на это синее крошево и впервые за полгода глубоко вдохнула.
Через час позвонил сын.
— Мам, Марина плачет. Говорит, ты вазу разбила. Она её три месяца искала, на аукционе выкупала. Это подарок был, от чистого сердца...
— Случайно, — перебила я.
— Как случайно? Марина говорит, ты смотрела на неё и улыбалась.
Я посмотрела на свои руки. На порез.
— Значит, показалось, — сказала я и положила трубку.
В коридоре было тихо. Осколки я не убрала. Пусть лежат. Вечером приедут, будут кричать, будут смотреть на меня как на сумасшедшую. А я буду молчать.
Это мой дом. И я в нём хозяйка. Даже если цена этого — битое стекло и холод в трубке.
