До третьего класса Алиса писала левой рукой.
Я перевязывала ей руку бинтом, заставляла держать ложку в правой. Бабушка орала, что переучивать левшей — преступление. А я не слушала. Я хотела, чтоб как у людей.
Она молчала. Просто брала карандаш в левую, как только я отворачивалась.
Упрямая была. Вся в отца.
А потом папа ушел. Когда Алиске шесть было. Собрал чемодан, сказал: «Тань, я так больше не могу». И к Светке из бухгалтерии. Алиса стояла в коридоре в пижаме с мишками и смотрела, как он шнурки завязывает.
— Пап, ты придешь? — спросила.
Он даже головы не поднял. Ушел.
Я думала, мы пропадем. Но мы не пропали. Я устроилась на две работы, Алиса пошла в школу. Отличницей стала. С первого класса. Я тетради её хранила в отдельной папке. «Моё сокровище», — думала.
Пятерки красные, почерк корявый, но старательный. Она выводила буквы с нажимом, аж дырки от ручки оставались.
Я всем показывала. Подругам на кухне, маме по видеозвонку, даже кассирше в пятерочке, когда та спросила, что за девочка красивая на авантитуле в телефоне.
— Это моя Алиса, в школе лучшая, — говорила я. — Умница, красавица.
И верила в это.
В седьмом классе она постриглась коротко. Отрезала косу, которую я растила десять лет. Я пришла с работы, а на полу волосы. Русые, длинные, как у русалки.
— Ты что сделала?!
— Мам, ну надоело. Всем пофиг. Я в парикмахерской была, не сама.
Я заплакала. А она посмотрела на меня как на чужую.
— Мам, это просто волосы.
После этого она стала закрываться в комнате. Раньше мы чай пили вместе, сериалы смотрели. А тут — стук клавиш до ночи. Я заходила — она ноутбук захлопывала.
— Уроки, — бросала.
Я верила.
В девятом классе Алиса сказала, что хочет в лицей. С физико-математическим уклоном.
— Зачем? Ты же гуманитарий, — удивилась я.
— Мам, ты ничего не понимаешь. Там перспективы.
Я отдала последние сбережения за репетиторов. Она поступила. Я носила её тетради уже не просто так, а с гордостью. Интегралы, матрицы, какие-то чертежи. Я ничего не понимала, но восхищалась.
Моя девочка — гений.
В лицее она подружилась с Катей. Катя приходила к нам, сидела на кухне, пила чай с мятой. Вежливая такая, в очках, с косичками.
— Мам, она лучшая по физике, — шептала Алиса. — Мы вместе в институт поступим.
Я радовалась. Ну, подумаешь, стала резковата. Ну, огрызается иногда. Переходный возраст. У всех так.
Я не видела, как изменились её глаза.
Это сейчас я понимаю — они стали пустые. А тогда я видела только усталость. Учеба, нагрузки, мало спит.
В десятом классе она пришла ночью пьяная. Я не спала, ждала. Она ввалилась в два часа, от неё пахло дешевым сидром и сигаретами.
Я выскочила в коридор.
— Алиса! Ты где была?!
Она сняла кроссовки, даже не посмотрела на меня.
— Гуляла.
— С кем?!
— С людьми.
И ушла в комнату. Я за ней. Она стояла спиной, стягивала кофту через голову. На спине, чуть ниже лопаток, я увидела синяк. Большой, фиолетовый, как от удара.
— Алиса, что это?!
Она резко обернулась, вырвала кофту у меня из рук.
— Ничего. Упала. Отстань.
Утром я хотела поговорить, но она ушла раньше. Оставила записку: «Не переживай, всё нормально».
Я поверила. Я всегда ей верила.
В одиннадцатом классе она перестала ночевать дома. Сначала раз в неделю, потом два, потом почти каждый день. Говорила — у Кати, готовимся к экзаменам.
Я звонила Кате. Та вежливо отвечала: «Да, тёть Тань, Алиса у нас, всё хорошо».
Я успокаивалась. А что ещё оставалось?
Она поступила в политех. Бюджет, физический факультет. Я плакала от гордости. Соседям рассказывала, коллегам на работе, даже бывшему мужу позвонила, похвасталась. Он сказал: «Молодец, в меня».
Козёл.
На первом курсе Алиса привела парня. Дима. Высокий, худой, в очках с толстыми линзами. Руки длинные, пальцы в чернилах.
— Мам, это мой молодой человек.
Я накрыла на стол, достала сервиз. Дима ел молча, в тарелку смотрел. Алиса сидела рядом, гладила его по руке.
— Он тоже физик, — сказала она. — Талантливый очень.
Я обрадовалась. Свой человек, умный. Всё как надо.
А потом Алиса перестала приезжать совсем. Звонила раз в неделю, сухо: «Мам, привет, всё норм, деньги скинь».
Я скидывала. Последнее отдавала, в долг брала, лишь бы она была сыта.
На Новый год она пришла. Я купила индейку, достала шампанское. Накрыла стол, нарядилась.
Она зашла, даже не разуваясь. Стояла в прихожей в пуховике, смотрела в телефон.
— Алис, раздевайся, проходи, — засуетилась я.
— Мам, я на пять минут. Мы с Димой идём к его родителям.
У меня внутри всё оборвалось.
— Но... Новый год же. Мы всегда вместе.
Она подняла глаза. Усталые, злые.
— Мам, мы не всегда. Я выросла. Живу своей жизнью. У меня своя семья будет.
— Я что, не семья? — спросила я тихо.
Она вздохнула, как от зубной боли.
— Мам, не начинай. Дай денег, и я пойду.
Я дала. Все, что были в кошельке. Пять тысяч. Она сунула их в карман и ушла, даже не чмокнув в щеку.
Я сидела одна за столом, с индейкой, под бой курантов из телевизора. Плакала. А потом сказала себе: «Она взрослая. Так надо. Я не должна быть обузой».
В марте мне позвонили из полиции.
Я думала, сердце остановится. Трубку трясущимися руками взяла, голос чужой: «Вы мать Алисы? Приезжайте».
Она сидела в отделении. В углу, на стуле. Волосы грязные, под глазами синее, губы искусаны. На ней была чужая куртка, драная, и растоптанные кеды.
Рядом с ней сидел Дима. Опухший, в мятой футболке с Гарри Поттером.
— Что случилось? — спросила я.
Следователь, усталый мужик с седыми усами, посмотрел на меня с жалостью.
— Ваша дочь и её молодой человек торговали амфетамином. Прямо в общежитии. Из лаборатории при институте тащили реактивы. Там на них целое дело.
У меня ноги подкосились. Я села на пол. Буквально сползла по стене.
— Не может быть, — прошептала. — Она физик. Она гений. У неё тетради...
Следователь вздохнул.
— Тетради у неё есть. И мозги есть. Только направила она их не туда. Будет суд. Готовьте адвоката.
Я смотрела на Алису. Она сидела, сгорбившись, и молчала. Дима всхлипывал рядом, уткнувшись лицом в ладони.
— Алиса, — позвала я. — Алиса, посмотри на меня.
Она подняла голову. И я увидела её глаза. Не пустые, нет. Они были злые. Очень злые. И холодные, как лёд.
— Что ты на меня смотришь? — спросила она тихо. — Ты же всегда хотела, чтоб я была лучшей. Я и стала. Просто ты не знала, в чём.
Меня как кипятком обдало.
— Я хотела, чтоб ты училась хорошо! Чтоб человеком стала! Чтоб тобой гордиться можно было!
— Ага, — усмехнулась она. — Ты хотела, чтоб было чем перед людьми похвастаться. Тетрадочки мои собирала, подружкам показывала. А какая я на самом деле — тебя не волновало. Главное, чтоб фасад был красивый.
— Я тебя растила одна! — закричала я. — Ночей не спала, с двух работ тащила, чтоб у тебя всё было! А ты... ты...
— А я — твой проект, — перебила она. — Ты меня не как дочь растила, а как диссертацию. Чтоб защититься перед соседками. Ну вот, защитилась. Поздравляю.
Она отвернулась к стене.
Дима завыл в голос. А я сидела на полу в отделении полиции и смотрела на её спину. На ту самую спину, где когда-то видела синяк.
Я тогда думала — её бьют. А она, может, сама кому-то врезала. Или её — за дело.
Я не знаю.
Домой я шла пешком. Весна, слякоть, тает. Я шла и смотрела под ноги. Вспоминала, как она маленькая левой рукой писала, как я бинтом перевязывала. Как она косу отрезала. Как записки оставляла: «Всё нормально».
Ничего не было нормально.
Сейчас Алиса в СИЗО. Ждет суда. Я продала машину, наняла адвоката. Она даже спасибо не сказала. Сидит на свиданиях, молчит в окно.
Диму, кстати, родители забрали. Под подписку. У них связи. А у нас ни связей, ни денег, ни адвокатов нормальных. Я тетради её старые перебираю ночами. Первый класс, второй, пятый. «Моё сокровище».
Соседи уже знают. Шушукаются за спиной. В магазин выйти — и то страшно. Смотрят, как на прокаженную. Мать наркоторговки.
Вчера Катя пришла. Та самая, подружка по лицею. Стояла на пороге, мялась.
— Теть Тань, я... я не знала. Честно. Она мне ничего не говорила. Я думала, они правда готовятся.
Я спросила:
— Кать, а почему ты молчала, когда она у тебя ночевала, а сама не ночевала?
Катя покраснела.
— Она просила говорить так. Говорила, у вас ссоры, ей побыть одной надо. Я верила.
Я кивнула. Мы все верили.
Я закрыла дверь и долго стояла в коридоре. В прихожей на вешалке висела её куртка. Старая, ещё школьная. Я прижалась к ней лицом. Пахнет ею. Моей девочкой.
Которая была гением.
Который убил её.
И я. Я тоже убила. Своей гордостью. Своими тетрадками. Своим «чтоб как у людей».
Вчера ночью я сожгла все её тетради. В мангале, во дворе. Сидела у огня, смотрела, как сворачиваются листы, чернеют пятерки. Сосед из третьего подхода выглянул, спросил: «Шашлыки, что ли, Татьяна?»
— Шашлыки, — ответила я.
Утром позвонил адвокат. Сказал, что дело плохо. Что Алисе светит реальный срок.
Я положила трубку и пошла на кухню. Сварила кофе. Села у окна. За окном весна, солнце, голуби на проводах.
Как жить дальше — я не знаю.
Но тетрадей больше нет. И показывать больше нечего.
