Вика поправила фату перед зеркалом в дамской комнате и сама себе улыбнулась. Улыбка вышла немного напряжённой — всё-таки шесть часов на ногах в туфлях на шпильке давали о себе знать, — но глаза блестели искренне. Сегодня был её день. Её и Алёши.
Она провела пальцем по краю раковины, пустила холодную воду, намочила запястья. В банкетном зале гремела музыка — тамада объявил конкурс для гостей, и сквозь стену доносился хохот. Смеялась свекровь, Нина Павловна, — её голос Вика уже научилась узнавать из любого шума. Громкий, чуть пронзительный, будто женщина всю жизнь привыкла перекрикивать толпу.
Вика вытерла руки бумажным полотенцем и толкнула дверь.
В узком коридоре между туалетом и банкетным залом стояла официантка. Молодая, лет двадцати пяти, с тугим хвостом и усталым лицом. Она несла поднос с грязными фужерами, и когда Вика выходила, официантка почти столкнулась с ней, сделала шаг в сторону, извинилась — и вдруг наклонилась совсем близко.
— Не пейте из своего бокала, — прошептала она. — Того, что стоит на вашем месте.
Вика остановилась.
— Что?
Но официантка уже выпрямилась, лицо стало непроницаемым, профессиональным.
— Простите, ничего. — И быстро пошла в сторону кухни.
Вика смотрела ей вслед секунды три. Потом поправила фату и вошла в зал.
Её место было украшено маленьким букетиком белых роз. Бокал — высокий, с тонкой ножкой, наполненный шампанским — стоял справа от тарелки. Точно такой же, как у всех. Вика села, взяла бокал в руку, поднесла к губам.
И поставила обратно.
Не пейте из своего бокала.
Она бросила быстрый взгляд на Алёшу. Муж — она ещё не привыкла к этому слову — разговаривал с дядей Серёжей, отцовским братом, и смеялся. Красивый, в белой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Её Алёша.
Вика поставила бокал.
— Что-то не так? — Рядом оказалась Лена, подруга, свидетельница. Она наклонилась к уху. — Ты бледная.
— Всё нормально. Голова немного.
— Выпей шампанского, легче станет.
— Потом.
Лена пожала плечами и повернулась к своему соседу по столу.
Вика оглядела зал. Сто двадцать человек — родственники, друзья, коллеги. Нина Павловна сидела во главе стола для родителей и о чём-то оживлённо беседовала с Раисой Ивановной, Викиной мамой. Смотрелось мирно, но Вика знала: эта мирность — результат маминых дипломатических усилий, длившихся полгода.
Официантки сновали между столами. Та самая — с хвостом — принесла горячее на соседний стол и исчезла за ширмой.
Зачем она это сказала?
Тамада объявил следующий тост. Встал Алёшин отец, Виктор Николаевич, грузный мужчина с красным лицом и орденской планкой на пиджаке. Он поднял бокал и заговорил о любви, о семье, о продолжении рода. Все потянулись чокаться.
Вика чокнулась, поднесла бокал к губам и сделала вид, что пьёт. Шампанское не коснулось её рта.
Алёша посмотрел на неё.
— Не пьёшь?
— Пью, пью.
— Ты какая-то странная с туалета.
— Просто устала. — Она накрыла его руку своей. — Всё хорошо.
Он улыбнулся и повернулся к дяде Серёже, который уже тянул его за рукав с очередной историей.
Вика смотрела на свой бокал.
Может, девчонка просто перепутала? Или разыгрывает? Или это вообще часть какого-то конкурса, который тамада придумал?
Ничего из этого не было похоже на правду.
Она улучила момент, когда Алёша вышел с мужчинами покурить на террасу. Встала, будто направляясь к родителям, но свернула к служебному входу.
Официантка стояла у окна в коридоре, листала телефон.
— Мне нужно поговорить с вами, — сказала Вика.
Девушка подняла голову. На её лице мелькнуло что-то — не страх, скорее решимость, как у человека, который уже принял решение и теперь не отступит.
— Я не должна была говорить, — сказала она. — Меня уволят, если узнают.
— Что вы видели?
Официантка помолчала. Потом вздохнула.
— Около сорока минут назад. Вы танцевали медляк с женихом. Я несла поднос мимо вашего стола — убирала пустые тарелки. Женщина в синем платье, пожилая, она сидит вон там. — Официантка кивнула в сторону зала. — Она встала, подошла к вашему месту и что-то высыпала в ваш бокал.
Вика почувствовала, как у неё похолодело в груди.
— Что высыпала?
— Не знаю. Белый порошок. Она сделала это быстро, я могла и не заметить, но я как раз смотрела в ту сторону. Она оглянулась — проверила, видит ли кто. Меня не заметила. — Пауза. — Это ваша свекровь, да?
Вика не ответила.
— Я не знаю, что это было, — продолжила официантка. — Может, безобидное. Но я не могла промолчать. У меня самой через год свадьба.
Вика стояла в коридоре ещё минуты две после того, как официантка ушла.
Нина Павловна.
Она прокрутила в памяти последние полгода. Нина Павловна, которая приходила на «чай» и всякий раз умудрялась сказать что-нибудь такое, что Вика потом ещё час успокаивалась. Вика, ты такая худенькая, тебе рожать будет тяжело. Алёшеньке нравятся домашние борщи, ты умеешь варить? Я бы посоветовала другой фасон платья, но это твоё решение, конечно. Улыбка при каждой фразе. Широкая, приветливая, совершенно непробиваемая.
Вика всегда думала: это просто характер. Властная женщина, любящая мать, не умеет отпускать сына. Таких много.
Но порошок в бокале — это уже не характер.
Она достала телефон. Набрала Лену.
— Лен, ты где?
— За столом, а что?
— Возьми мой бокал. Тот, что стоит на моём месте. Только не пей из него. Поставь в сумку или куда угодно, только убери со стола. Скажи, что уронила и официантка унесла. Можешь?
Молчание.
— Вика, что происходит?
— Потом объясню. Сделаешь?
— Да. Хорошо.
— Спасибо.
Она убрала телефон и вернулась в зал.
Нина Павловна смотрела на неё, когда Вика шла к своему месту. Смотрела с улыбкой — той самой, широкой. Вика улыбнулась в ответ, села, взяла пустую рюмку для водки и налила себе воды из графина.
Через минуту Лена, как бы случайно задев локтем, смахнула бокал с шампанским на пол. Звон, охи, официант с тряпкой — всё быстро, буднично. Лена что-то сунула в свою сумочку. Поймала Викин взгляд и чуть-чуть кивнула.
Тамада предложил следующий тост.
Вика подняла рюмку с водой.
Я улыбаюсь. Я праздную. Я невеста, теперь жена. И я ничего не знаю.
Ночью, когда гости разъехались и Алёша уснул — они остались в той же гостинице, где проходила свадьба, — Вика сидела в кресле у окна и смотрела на ночной город. Лена прислала сообщение в час ночи: Бокал у меня. Что делать?
Вика долго думала над ответом.
Что делать?
Можно отнести в лабораторию. Но тогда — что? Если там ничего нет — она выглядит параноиком. Если там что-то есть — она должна будет что-то сделать с этим знанием. Рассказать Алёше. Алёша не поверит. Или поверит — и это разрушит его отношения с матерью, которую он боготворит.
Или Нина Павловна всё отрицает. Девочка что-то перепутала. Я подходила убрать крошки со скатерти. Вика меня ненавидит с самого начала, она настраивает Алёшу против меня.
Вика знала этот сценарий наизусть. Не потому что была в нём — потому что видела его в чужих историях, слышала от подруг, читала в интернете. Слово против слова. Молодая жена против любящей матери. Угадайте, кому поверят.
Она написала Лене: Сохрани. Пока ничего не делай.
Потом легла рядом с Алёшей, смотрела в потолок и думала.
Утром Нина Павловна позвонила в одиннадцать.
— Алёшенька! — Голос в трубке был такой, что Вика слышала его через всю комнату. — Как вы, мои хорошие? Не устали вчера?
Алёша смеялся, рассказывал что-то, потом передал трубку Вике — так было заведено, Нина Павловна всегда требовала поговорить с невесткой, это был ритуал.
— Виктория, — сказала свекровь тем же приветливым голосом. — Ты вчера почти не пила шампанского. Тебе нехорошо было?
Вика сделала паузу в полсекунды.
— Немного голова кружилась, — сказала она. — Наверное, волнение.
— Понятно. — Секундная пауза с той стороны. — Ну, главное, что всё хорошо. Отдыхайте, молодожёны.
Она отдала трубку Алёше и вышла на балкон.
Руки не дрожали. Она этому удивилась.
Она спросила. Специально спросила про шампанское. Проверяла.
Через три дня Вика позвонила Лене.
— Лен, мне нужна помощь. У тебя есть знакомый врач? Любой — терапевт, кто угодно. Чтобы можно было тихо, без документов.
— Есть однокурсник, он в частной клинике. А что случилось?
— Мне нужно сдать этот бокал. Проверить, есть ли там что-нибудь.
Молчание.
— Вика. — Лена говорила медленно, осторожно. — Ты понимаешь, что если там что-то найдут...
— Понимаю.
— И что ты будешь делать?
— Не знаю ещё. Но сначала я хочу знать правду.
Лена приехала на следующий день. Они сидели на Викиной кухне — Алёша был на работе — и Лена достала из сумки пакет с бокалом, завёрнутым в полотенце.
— Я позвонила Димке, — сказала она. — Он говорит, что без официального запроса ему сложно. Но можно попробовать через токсикологию. У него есть коллега.
— Сколько это займёт?
— Дней пять-семь.
Вика кивнула.
— Лен, — сказала она после паузы. — Ты мне веришь? Ты думаешь, я не придумала?
Лена посмотрела на неё прямо.
— Я видела её лицо, когда ты шла к столу. После того, как бокал разбился. — Она помолчала. — Она не расстроилась. Она смотрела на тебя. Вот так. — Лена прищурилась, изобразила взгляд — оценивающий, холодный. — Я тогда не придала значения. А теперь придаю.
Вика обняла подругу.
Пять дней она жила как ни в чём не бывало.
Готовила. Убирала. Отвечала на поздравления в мессенджерах. Ездила с Алёшей на просмотр квартиры — они планировали переехать в другой район. Улыбалась. Два раза ужинала у свекрови — Нина Павловна принимала их радушно, накрывала стол, расспрашивала про квартиру, про работу, про планы на детей.
— Я хочу внуков, — говорила она, глядя на Вику. — Алёшенька такой был чудесный в детстве. Ты же не будешь тянуть?
— Мы пока не торопимся, — говорила Вика.
— Ну как же не торопиться, годы идут.
— Нина Павловна, мне двадцать восемь.
— Я тебя не тороплю, конечно. Просто говорю. — Улыбка.
Алёша обнимал мать, называл её «мамулей», смеялся над её шутками. Вика смотрела на них и думала: он её очень любит. Он никогда ей не поверит.
Лена позвонила на шестой день, в половине восьмого утра.
— Вик, я у подъезда. Можно зайти?
Алёша ещё спал. Вика спустилась сама.
Они стояли у Лениной машины, двигатель работал — чтобы не замёрзнуть. Ранняя осень, но по утрам уже холодно.
Лена протянула листок.
— Димкин коллега сделал. Он говорит, что это предварительно, без официальной экспертизы. Но он уверен.
Вика взяла листок. Пробежала глазами.
Она не разбиралась в химии, но одно слово знала.
— Это снотворное?
— Сильное. Димка говорит — в такой концентрации человек отключается за двадцать-тридцать минут. Ничего опасного для жизни, но... — Лена помолчала. — Но если бы ты выпила на свадьбе, ты бы к ночи просто не помнила ничего.
Вика смотрела на листок.
— Свадебная ночь, — сказала она тихо.
— Да.
Они помолчали. Снаружи проехала машина, где-то залаяла собака.
— Зачем? — сказала Вика. Она не ожидала ответа, просто сказала вслух. — Зачем ей это?
— Не знаю. Может, хотела, чтобы ты выглядела пьяной? Чтобы он разочаровался? Или... — Лена не закончила.
— Или хотела, чтобы у нас не было нормальной свадебной ночи. Чтобы с первого же вечера между нами что-то встало. — Вика свернула листок. — Это звучит по-сумасшедшему.
— Да. Но у неё в сумочке было снотворное на твоей свадьбе.
Вика поднялась домой и сидела на кухне ещё час. Алёша встал в восемь, пришёл заспанный, взлохмаченный, поцеловал её в макушку.
— Ты рано поднялась.
— Не спалось.
Он поставил чайник, полез в холодильник.
— Мама звонила вчера, когда ты в душе была, — сказал он, не оборачиваясь. — Зовёт в воскресенье на пироги.
— Хорошо, — сказала Вика.
Он повернулся, посмотрел на неё.
— Всё нормально?
— Да. — Она улыбнулась. — Иди сюда.
Он подсел к ней, она положила голову ему на плечо. Он обнял её, чмокнул в висок. Чайник закипал. За окном начинался обычный день.
Я должна ему сказать, — думала она. — Или не должна? Или должна сначала понять, чего я хочу? Чего я хочу вообще?
Она хотела этого мужчину. Хотела эту жизнь. Хотела, чтобы всё было как она себе представляла — обычная семья, обычное счастье, без яда в бокале и холодных глаз свекрови.
Но яд был. И теперь она это знала.
В пятницу она позвонила официантке.
Номер она нашла через администратора ресторана — сказала, что хочет поблагодарить персонал, назвала имя, которое успела прочитать на бейдже. Администратор был рад, дал контакт.
Девушку звали Соня.
— Я невеста, — сказала Вика. — Та самая.
Молчание.
— Я помню, — сказала Соня. — Вы нашли то, что я говорила?
— Да.
Снова молчание.
— Что вы теперь будете делать? — спросила Соня. В голосе не было любопытства — только что-то похожее на осторожное беспокойство.
— Не знаю ещё. Я звоню сказать спасибо. Если бы не вы...
— Я просто не смогла промолчать.
— Я понимаю. — Вика помолчала. — Вы не боитесь? Она же не знает, что вы видели?
— Нет, не знает. — Пауза. — Вы ей не скажете?
— Нет. Не скажу.
— Тогда не боюсь. — Соня помолчала ещё секунду. — Вы держитесь. Не каждый день такое узнаёшь.
— Это точно.
Они попрощались. Вика убрала телефон, постояла у окна.
Не каждый день такое узнаёшь.
В воскресенье они поехали к свекрови.
Нина Павловна открыла дверь, раскинула руки — мои дорогие, наконец-то — и Вика позволила себя обнять. Почувствовала духи — тяжёлые, цветочные, — и почти физически ощутила, как внутри что-то закрывается. Тихо, без щелчка. Как сейф.
— Проходите, я пирогов напекла, с капустой и с яблоками. Алёшенька, у тебя усталый вид, ты высыпаешься?
— Сплю нормально, мам.
— Вика, ты его не гоняешь? — Смех. — Шучу, шучу.
Они сели за стол. Нина Павловна разливала чай, рассказывала про соседку, про огород на даче, про то, как в молодости они с Виктором Николаевичем жили в одной комнате и были счастливы — сейчас молодёжь хочет сразу всё и побольше.
Вика ела пирог. Пирог был вкусный.
Она умеет. Она очень умеет — быть хорошей, когда хочет.
— Нина Павловна, — сказала Вика. — Можно вас на минуту?
Свекровь посмотрела на неё. Что-то промелькнуло в глазах — не страх, но готовность.
— Конечно, дорогая. Алёша, иди включи телевизор, там футбол должен быть.
— Мам, я не смотрю футбол.
— Ну иди, мы по-женски поговорим.
Алёша пожал плечами и вышел. Нина Павловна налила себе чаю, взяла чашку двумя руками, откинулась на спинку стула.
— Слушаю тебя, Виктория.
Вика достала из сумки листок — Димкин анализ — и положила на стол.
Нина Павловна посмотрела. Взяла. Прочла.
Лицо не изменилось. Совсем.
— И что это? — сказала она спокойно.
— Это содержимое моего бокала с нашей свадьбы.
— Твоего бокала. — Свекровь положила листок обратно на стол, отпила чай. — Откуда ты знаешь, чей это бокал?
— Я не пила из него. Подруга убрала. Я видела, как вы подходили к моему месту.
— Я подходила убрать упавшую вилку.
— Нина Павловна.
— Виктория. — Голос стал чуть жёстче. — Я не знаю, откуда у тебя этот листок и что на нём написано. Но я скажу тебе прямо: если ты придёшь к моему сыну с этой историей, он тебе не поверит. Ты это знаешь?
— Знаю.
— И что ты хочешь? — Теперь в голосе звучало что-то другое — не угроза, скорее усталость. Или оценка. Она смотрела на Вику как на задачу, которую нужно решить.
Вика смотрела на неё.
— Я хочу понять, — сказала она. — Зачем.
Молчание.
За стеной что-то говорил телевизор — Алёша всё-таки его включил.
Нина Павловна поставила чашку.
— Ты умная девочка, — сказала она. — Умнее, чем я думала. — Пауза. — Алёша — мой единственный сын. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Я его растила одна. Восемь лет одна, пока Виктор пил. Восемь лет. Я в две смены работала, чтобы у него были нормальные ботинки и нормальная школа. — Голос ровный, без жалобы. — Он вырос хорошим. И когда он привёл тебя, я подумала: хорошо. Хорошая девочка. Но потом я видела, как ты смотришь на него.
— Как я смотрю?
— Как на своё. — Нина Павловна сделала паузу. — Он не твоё. Он мой сын. И я... — Она остановилась. Первый раз за весь разговор что-то промелькнуло в глазах — не сожаление, но что-то похожее на замешательство. Как будто она сама только сейчас слышала то, что говорит. — Я не хотела тебе навредить. Я хотела, чтобы первая ночь прошла...
— Плохо, — договорила Вика.
— Не плохо. Просто... — Нина Павловна замолчала.
— Чтобы я разочаровала его. С самого начала.
Молчание было ответом.
Вика убрала листок в сумку.
— Я не скажу Алёше, — сказала она. — Пока. Не потому что боюсь, что он не поверит. А потому что я не хочу разрушать его отношения с вами прямо сейчас. Это жестоко по отношению к нему. Он вас любит, и он не заслуживает узнать такое в первые недели нашей жизни.
Нина Павловна смотрела на неё.
— Но я хочу, чтобы вы понимали: я знаю. И если что-то подобное повторится — в любой форме, в любом виде — я расскажу ему всё. И покажу этот листок. И скажу, где работает Соня. Вы поняли меня?
— Откуда ты знаешь её имя?
— Я узнала.
Нина Павловна молчала долгую секунду.
— Поняла, — сказала она наконец. Тихо, без интонации.
— Хорошо.
Вика встала, поправила блузку.
— Алёш! — крикнула она в сторону гостиной. — Мы можем ещё по пирогу взять?
— Конечно! — донеслось оттуда.
Она посмотрела на свекровь последний раз. Нина Павловна сидела с чашкой, смотрела в стол. Плечи чуть опустились — впервые за всё время, что Вика её знала.
— Пироги правда вкусные, — сказала Вика. — Вы хорошо готовите.
И пошла к мужу.
Вечером, когда они возвращались домой, Алёша взял её за руку на светофоре.
— Ты сегодня какая-то другая, — сказал он.
— Какая?
— Не знаю. Спокойная. Как будто что-то решила.
Вика посмотрела на огни встречных машин.
— Я просто поговорила с твоей мамой. По-женски.
— О чём?
— О жизни. — Она сжала его руку. — О том, что важно.
Он кивнул, не спрашивая больше. Они ехали молча, и это молчание было тёплым.
Вика думала о Соне — девушке с хвостом и усталым лицом, которая могла пройти мимо. Которая не прошла.
Через год у неё свадьба, — подумала Вика. — Надеюсь, всё будет хорошо.
Она достала телефон и написала Лене: Всё. Поговорила. Держи бокал у себя ещё немного. На всякий случай.
Лена ответила через минуту: Ты в порядке?
Вика подумала.
Да, — написала она. — Я в порядке.
И убрала телефон.
За окном проплывал город — фонари, витрины, чьи-то силуэты на тротуарах. Обычный вечер. Обычная жизнь. Только теперь она знала о ней немного больше, чем утром.
И почему-то это знание не пугало её, а делало тверже.