Девятого февраля 1977 года сортировщица цеха номер два Московского международного почтамта крутила в руках самый обыкновенный конверт адресованный в Соединённые Штаты, с ровным почерком и аккуратно наклеенной маркой.
Всё было бы в полном порядке, если бы не едва заметные вдавленные штрихи на бумаге, похожие на следы от высохшей шариковой ручки.
Работница могла отмахнуться, но почему-то не стала. Через полчаса конверт лежал на столе у сотрудника КГБ, а через полгода с его помощью поймали человека, которого в Лэнгли, по данным Анатолия Терещенко, считали одним из самых надёжных агентов в Москве.
Началось всё двумя неделями ранее...
Двадцать пятого января оператор службы радиоперехвата Второго главного управления КГБ зафиксировал шифрованную радиограмму франкфуртского центра ЦРУ, состоявшую из множества пятизначных групп.
Передачу вели на центральные области европейской части Союза, и адресат был явно внутри страны. Начальник Второго главка генерал-лейтенант Григорий Фёдорович Григоренко (человек легендарный, прошедший школу радиоигр в СМЕРШе ещё в сорок третьем) приказал усилить бдительность по всем направлениям.
Именно этот приказ, как я полагаю, и сыграл решающую роль: когда конверт со штрихами попал в руки сортировщицы, она уже знала, что «наверху» ищут что-то необычное.
Конверт передали в оперативно-техническое управление. Специалисты обработали бумагу особыми реактивами, и на белом поле проступил тайнописный текст из трёхсот пятидесяти трёх пятизначных цифровых групп с коротким словом «Конец». После чего тайнопись аккуратно «спрятали» обратно и отправили письмо по указанному адресу (чтобы не спугнуть отправителя), а фотокопию предоставили руководству.
Четырнадцатого февраля записка легла на стол председателю КГБ Юрию Владимировичу Андропову. Романтики в этом совпадении с Днём влюблённых, признаться, было немного.
Вот и судите сами, читатель: одно перехваченное письмо, горстка цифр на бумаге и никакой зацепки, кроме почерка. А Москва в семьдесят седьмом году насчитывала около восьми миллионов жителей. Как среди них найти одного-единственного «крота»?
Двадцать второго марта почтовики перехватили второе письмо с тайнописью (на этот раз сто девяносто четыре группы), и эксперты установили полное сходство почерка обоих посланий.
Теперь контрразведчики знали точно, что автор живёт в Москве, недавно вернулся из-за рубежа и работает в учреждении, связанном с загранкомандировками. Круг сужался, но оставался огромным.
Тогда Григоренко распорядился пустить в ход розыскников-почерковедов. Затея выглядела почти безумной: опытным экспертам поручили просмотреть документы на владельцев личных автомашин в тридцати двух отделениях ГАИ Москвы и межрайонном регистрационно-экзаменационном отделении.
Карточки водительского учёта содержали достаточно цифрового материала для сравнения с тайнописью, и это был единственный массив, доступный без ордера и согласований. Работа заняла месяцы. Семьсот пятьдесят тысяч документов на двести шестьдесят тысяч автомобилистов (вдумайтесь в эту цифру, уж вы мне поверьте, это всё вручную, глазами) прошли через руки розыскников, прежде чем в ГАИ Красногвардейского района Москвы нашлась карточка на владельца «Волги» ГАЗ-24.
Фамилия владельца была Филатов.
Параллельно проверяли шесть с половиной тысяч дел на военнослужащих, выезжавших за границу. Четыре фамилии совпали по элементам почерка, и среди них снова оказался тот же Филатов.
Криминалистическая лаборатория дала заключение: вероятный исполнитель шпионских писем, майор ГРУ Генерального штаба Анатолий Николаевич Филатов, 1940 года рождения, дважды побывавший в долгосрочных командировках в Лаосе и Алжире.
А ведь дорожка к предательству начиналась так банально, что хоть плачь.
Анатолий Филатов родился в селе Сухой Карабулак Саратовской области, в семье крестьянской и бедной. Отец отличился в Великую Отечественную. Сын окончил сельхозтехникум, недолго поработал зоотехником в совхозе, а потом был призван в армию и решил остаться.
Выучился в Военном институте иностранных языков на переводчика (французский), закончил Военно-дипломатическую академию и попал в ГРУ. В конце шестидесятых его отправили переводчиком в Лаос, где молодой офицер, по свидетельству Анатолия Терещенко (контрразведчик, принимавший участие в разоблачении «Алекса»), уже тогда привлёк внимание американцев своей слабостью к женскому полу и посещениями массажных салонов в столице Вьентьяне. Впрочем, до вербовки в Лаосе дело не дошло, командировка закончилась, и Филатов уехал в Москву доучиваться. Но в Лэнгли его не забыли.
В 1973-м Филатова направили в Алжир, уже майором, на должность помощника военного атташе. Его начальник, генерал-майор Думов, быстро определил характер подчинённого и стал использовать его для мелких поручений (в книге Терещенко генерал прямо назвал Филатова «трусоватым, недалёким и с хитрецой приспособленцем»).
Именно одно такое поручение и стало судьбоносным.
В начале февраля 1974 года Думов послал Филатова в город за книгами по этнографии Алжира, которые предназначались в подарок проверяющему из Москвы. Майор обошёл несколько магазинов, ничего не нашёл и уже возвращался расстроенный, когда за его спиной скрипнули тормоза.
— Вам куда? - спросила по-французски миловидная девушка за рулём.
Филатов помедлил секунду, но дверцу открыл.
— В советское посольство, - ответил он с неожиданной для разведчика откровенностью.
Её звали Нади. Она сказала, что дома у родителей есть книги по этнографии, пригласила зайти. Первая встреча ограничилась кофе и двумя томами, которые Нади разрешила взять с собой. Филатов уходил с книгами и с ощущением, что кто-то положил ему на плечо невидимую руку.
Через неделю Нади снова подобрала его на улице (какое совпадение, не правда ли?) и повезла к себе, чтобы отдать ещё одну книгу. В квартире появился коньяк, зазвучала музыка.
— Анатоль, не скучай, - щебетала она, накрывая столик. - Мне будет приятно.
Коньяк развязал руки обоим. Через час Филатов уходил с книгой в руке и предчувствием свершившейся беды. Предчувствие его не обмануло.
Через несколько дней на улице рядом остановилась другая машина. За рулём сидел мужчина лет сорока пяти, представившийся Эдвардом Кейном, первым секретарём специальной американской миссии при посольстве Швейцарии.
— Взгляните, - Кейн вытащил из кармана конверт и протянул Филатову.
На фотографиях были запечатлены компрометирующие снимки с Нади (квартира, разумеется, была нашпигована камерами). Кейн объяснил расклад: или эти снимки окажутся на столе резидента советской военной разведки, или Филатов соглашается «изредка обмениваться мнениями о событиях в Алжире».
Филатов побледнел, помолчал и кивнул.
Полковник Кейн хорошо знал, с кем имеет дело. На докладе у резидента ЦРУ он охарактеризовал завербованного так: «Шантаж, в силу его трусливого характера, деньги, поскольку он патологически жаден, и лесть, ему свойственно дьявольское тщеславие».
Филатову присвоили псевдоним «Этьен» (в оперативных документах КГБ он впоследствии проходил как «Алекс»), и за три года алжирской командировки он провёл с американцами больше двадцати конспиративных встреч на вилле «Святая Катерина» и на специальной квартире, сливая данные о составе резидентуры ГРУ, операциях в Алжире и Франции и поставках советского оружия.
Перед отъездом в Москву (август 1976-го) Филатову выдали шпионское снаряжение на зависть Джеймсу Бонду: фотоаппарат «Минокс», замаскированный под газовую зажигалку, шифровальные блокноты, тайнописную копировальную бумагу, карандаш для нанесения тайнописи, приставку для точной настройки радиоприёмника и стереонаушники.
К этому прилагались сорок тысяч рублей, двадцать четыре золотые монеты царской чеканки, десять тысяч алжирских динаров и обещание зачислять на банковский счёт в США по восемьсот долларов ежемесячно.
Всю эту россыпь Филатов провёз через таможню по фиктивной дипломатической справке, которую выправил ему приятель из консульского отдела (вот уж помог так помог, по-дружески).
В Москве Филатова определили в Шестой институт ГРУ, где он принялся за шпионскую работу с тем же рвением, с каким прежде бегал за книгами для начальника.
Ночью двадцать девятого января 1977 года, во время дежурства в институте, он с помощью шифртаблицы и специальной копировальной бумаги подготовил шифрованный текст своего первого московского донесения. Восьмого февраля опустил конверт в почтовый ящик у метро «Проспект Мира».
А на следующий день сортировщица почтамта заметила штрихи, и колесо закрутилось.
Первого июня 1977-го Андропов утвердил план оперативной разработки Филатова. За ним установили наружное наблюдение и подключили оперативную технику.
Пятого августа зафиксировали, как в девять вечера майор настраивает приёмник и принимает кодированную радиограмму из Франкфурта. Тайник с шифрблокнотами он оборудовал на кухне, в антресоли, а запасные устроил в доске полки в туалете и во внутренней полости бытового барометра (изобретательность, которой позавидовал бы домовитый дачник).
Семнадцатого августа Филатова арестовали. В Лефортово, прослушав постановление об аресте за измену Родине, он сначала назвал всё недоразумением, а потом оценил обстановку и решил рассказать правду.
Среди прочего он сообщил, что второго сентября сотрудники московской резидентуры ЦРУ должны заложить для него контейнер в тайнике на Костомаровской набережной реки Яузы. Сигналом к операции послужит телефонный звонок: с половины второго до двух часов дня тридцать первого августа Филатов должен позвонить по определённому номеру и сказать только одну фразу, после чего повесить трубку.
Контрразведчики решили довести игру до конца и захватить американцев с поличным. Тридцать первого августа, в тринадцать сорок, Филатов (уже под контролем) набрал номер и произнёс условные слова: «Добавочный триста три восемь». Секундная пауза, щелчок, трубка повешена. Ловушка настроена.
Второго сентября, около семи вечера, от здания американского посольства отъехала легковая машина с дипломатическим номером Д-04-616. За рулём сидел секретарь-архивист бюро военного атташе посольства Винсент Крокетт, рядом с ним его жена Бекки. Супруги заехали в подмосковный ресторан «Русь» в Салтыковке, потом больше трёх часов колесили по Москве, проверяясь на каждом перекрёстке.
В двадцать два сорок пять машина выехала на пустынную Костомаровскую набережную. На крутом повороте Крокетт притормозил, и Бекки из открытого окна швырнула к забору тёмный предмет, замотанный в промасленную тряпку.
За забором, за кустами и у ближайшей автозаправки прятались десятки глаз. Но Крокетт прибавил скорость и проскочил первый пояс блокировки, затем второй. Лишь третий, перегородивший набережную автомобилями, остановил дипломатическую машину. Крокетты заблокировали двери и окна и принялись давить на клаксон (полагая, что Филатов где-то рядом и услышит предупреждение). Когда их всё-таки вытащили, Крокетт, среднего роста мужчина в белой футболке, начал размахивать руками и кричать о нарушении международного права.
Кричал он до тех пор, пока один из оперативников не показал ему цилиндрический контейнер длиной восемнадцать с половиной сантиметров, извлечённый из промасленной тряпки. Тут радетель за международное право замолк и понурил голову. Его жена Бекки, у которой платье и руки были перепачканы машинным маслом от выброшенного свёртка, кричала, отбивалась и категорически отказывалась выходить из машины. Крокетт прикрикнул на неё, и она успокоилась.
Для установления личности супругов доставили в приёмную КГБ, куда через МИД вызвали консула посольства США Гросса. Консулу было не привыкать: всего полтора месяца назад, в июле, он точно так же ночью выручал в этих стенах вице-консула Марту Петерсон, задержанную на Краснолужском мосту с контейнером для другого «крота», дипломата Огородника по кличке «Трианон» (того самого, по чьей истории Юлиан Семёнов напишет «ТАСС уполномочен заявить»).
Семьдесят седьмой год выдался для московской резидентуры ЦРУ настолько провальным, что директор ведомства адмирал Тёрнер приказал временно прекратить все операции в советской столице.
Суд над Филатовым состоялся десятого-четырнадцатого июля 1978 года. Военная коллегия Верховного суда приговорила его к высшей мере наказания. Жену Тамару Спиридоновну, школьную учительницу, допустили к нему в Лефортовский изолятор.
— Тамара, прости, - он плакал, утирая лицо рукавом тюремной робы. - Только не говори детям, что я осуждён как изменник.
Потом попросил её написать президенту США Джимми Картеру с просьбой вмешаться. Тамара Спиридоновна встретилась с иностранными корреспондентами в Москве, и в сентябре 1978-го «Балтимор сан», «Вашингтон пост» и «Вашингтон стар» напечатали статьи о приговорённом советском шпионе, умоляющем Америку спасти ему жизнь.
Реакция последовала быстро. Советник Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский на встрече с советским послом Анатолием Добрыниным заявил прямо: готовящийся обмен разведчиками будет «сильно омрачён», если станет известно, что приговор приведён в исполнение.
Американцы, мол, подождут с обменом, пока советская сторона не примет решение. Обмен был важен и для Москвы, поэтому Андропов ходатайствовал перед Президиумом Верховного Совета о помиловании, сославшись на «оперативную целесообразность» (через Филатова КГБ ещё какое-то время гнал в Лэнгли дезинформацию). Третьего июля 1979-го высшую меру заменили пятнадцатью годами с последующей ссылкой на пять лет. Филатов отбывал срок в Мордовском лагере особого режима и в Пермь-36, а в 1987-м неотбытый срок сократили вдвое по амнистии к семидесятилетию Октября.
А вот что было потом, и это, пожалуй, самая горькая (и смешная) страница всей истории.
Выйдя на свободу, Анатолий Николаевич Филатов отправился в посольство Соединённых Штатов в Москве и потребовал выплатить ему деньги с банковского счёта, на который обещали зачислять по восемьсот долларов в месяц. Американцы долго тянули с ответом, а потом сообщили, что по законам США право на компенсацию имеют только американские граждане.
Четвёртого ноября 1982 года токийская «Джапан таймс» перепечатала из «Вашингтон пост» запись из дневника Картера: советская сторона согласилась сохранить жизнь одному из американских агентов. Вот только своим, как оказалось, этот шпион для американцев и не был.
Он продал Родину за восьмисот долларов в месяц, а в итоге остался и без Родины, и без долларов.