Телефон завибрировал в три ночи.
Я только провалилась в сон — тот первый, глубокий, после которого утром встаёшь человеком. Схватила не глядя, сердце уже стучит — в нашем возрасте ночные звонки сразу пугают, первая мысль всегда про сына.
Но нет. Сергей.
Пропущенный. Ещё один. Ещё два.
Я нажала вызов.
— Где ты была? — голос сразу, без «алло».
— Дома. Спала.
— В три ночи трубку не берёшь.
— Сергей, я спала.
— Понятно.
Это его «понятно» я уже выучила. Оно не значит «понятно». Оно значит — он уже всё решил, и теперь будет давить молчанием.
Я лежала в темноте, телефон в руке. В груди что-то привычно сжалось. Не страх. Даже не обида. Что-то вязкое, тяжёлое — легло на место, как ложится каждый раз. Я не заплакала. В сорок восемь как-то уже не плачешь от этого. Просто устаёшь.
— Спокойной ночи, — сказала я и положила трубку.
Долго смотрела в потолок. За окном тихо. Восьмое марта началось в три ночи с его голоса.
Утром проснулась с ощущением, которое уже знаю: праздник — значит будет хуже обычного.
Не знаю, когда я это поняла. Может, на Новый год — я приготовила, накрыла, он обещал позвонить в полночь. Позвонил в половине второго, сонный, буркнул «с новым годом» и через пять минут попрощался. А может, на мой день рождения, когда он был уже здесь, рядом, но весь вечер смотрел в телефон — я видела, как он там печатает что-то кому-то, улыбается экрану. Я убрала со стола сама. Промолчала.
Теперь вот это.
Я взяла телефон. Он онлайн. Был онлайн час назад. Поздравления нет.
Подумала: написать первой? Просто — с праздником, доброе утро. Протянуть руку.
И сама же ответила: нет. Сколько можно.
Поставила телефон на стол, пошла варить кофе.
Я думала о нём тогдашнем, пока закипал чайник.
Полтора года назад, когда познакомились — я не ждала романтики. Мне сорок восемь, сын взрослый, живёт своей жизнью, я привыкла быть одна и в общем-то неплохо с этим справлялась. Сергей не засыпал меня цветами, не говорил красивых слов — и это, как ни странно, мне понравилось. Показалось: серьёзный человек. Без театра.
Он сразу сказал про вахту. Дальний Восток, полгода там — два месяца здесь. Копит, хочет рассчитаться, найти нормальную работу здесь. Я понимала. Я не капризничала. Мы взрослые люди, у всех обстоятельства.
Но в последние месяцы что-то сдвинулось — и сдвинулось как-то незаметно, постепенно, так что я даже не могу назвать точный момент.
Началось с вопросов. Куда ходила, что делала, сколько потратила. Я отвечала — мне не было что скрывать. Прошлась по магазинам. «Занималась ерундой целый день». Сходила в кино с подругой. «Зря выбросила деньги, дома посмотреть не могла?» Записалась в спортзал — давно хотела, врач советовала двигаться больше. «Прожигаешь жизнь».
Я злилась. Спрашивала: а что мне надо делать? Что правильно, по-твоему?
Он отвечал не сразу. Потом: «Делай то, что делают взрослые женщины. А не бегай как девочка».
Я не понимала, что он имеет в виду. До сих пор не понимаю. Я спрашивала — он уходил от ответа или раздражался, что я «не понимаю очевидного». И постепенно я поймала себя на том, что начала отчитываться. Сама. Не потому что он требовал — просто чтобы не было скандала. Купила новые сапоги — написала сразу: «Взяла со скидкой, не переплатила». Зачем? Он мне денег не давал. Я на его содержании не была. Но я оправдывалась — как будто была.
«Богато живёшь», — написал он однажды, когда я упомянула, что заказала еду домой. Я работаю. Я зарабатываю. Я могу заказать еду домой.
Но промолчала.
Он всегда на связи— и как будто его нет. Раньше звонил сам, теперь только если я первая. А если звоню — раздражается. И я не понимаю: он хочет уйти, но не может сказать? Или это что-то другое? До конца он не отпускает. А я живу в этом мутном «а вдруг» — и оно тихо, каждый день, съедает по кусочку.
За окном мужчина нёс букет — розы в плёнке, капли воды на лепестках. Я отвернулась и допила кофе.
В полдень написала ему, что вечером пойду к Наде. Подруга, не виделись полгода.
Его ответ пришёл быстро.
«Никуда не ходи. Сиди дома. Если уйдёшь — увидишь что будет».
Я прочитала. Перечитала.
Первое что почувствовала — не злость. Что-то усталое: ну вот опять. Как когда спотыкаешься об один и тот же порог — уже в сотый раз, уже знаешь где он, а всё равно.
И потом пришла злость. Тихая. Накопленная. Моя собственная — та, которую я всё складывала куда-то вглубь, потому что не хотела казаться той самой «сложной женщиной».
Я не ответила. Отложила телефон.
Я думала о том, почему не ставлю точку.
Я не девочка. Я прожила достаточно. Вырастила сына одна — это не жалоба, просто факт. Умею заканчивать то, что надо заканчивать.
Но тут — не заканчиваю.
Наверное, потому что он бывает другим. Когда приезжает — первые недели настоящий. Мы разговариваем допоздна, он смешит меня, помнит что я не люблю кинзу. В эти моменты я думаю: вот он. Этот человек — настоящий.
А потом что-то щёлкает.
Однажды я сказала прямо: так нельзя, мне плохо. Он посмотрел спокойно и ответил: «Ты слишком много ждёшь. Я не обязан соответствовать». Спокойно. Без злости. И это спокойствие было хуже крика.
Врач говорит — мне нельзя нервничать. Давление, сердце не железное. Я ему говорила. Он кивнул. На следующий день всё повторилось. Просто кивнул и забыл. Или не забыл — просто ему всё равно. Вот это страшнее всего. Не то, что он делает. То, что ему безразлично, что будет со мной.
В шесть вечера я встала. Оделась. Взяла сумку.
Не хлопала дверью. Просто вышла.
По дороге к Наде телефон молчал. Я ждала звонка — и сама не понимала, боюсь его или хочу. Наверное, и то и другое. Наверное, именно в этом я и застряла.
Надя открыла дверь, посмотрела на меня — и ничего не сказала. Просто отступила, пропустила. Мы сели на кухне. Она поставила чайник.
— Ну как ты? — спросила она.
Я открыла рот — и не нашла слов. Не потому что нечего сказать. А потому что слишком много. И всё это началось не сегодня — а давно, по чуть-чуть, и я сама не заметила, как оказалась здесь.
Мы сидели долго. За окном стемнело. Где-то внизу смеялись — с цветами, с праздником как праздником.
Телефон лежал в сумке, экраном вниз.
Я не доставала его.
Просто сидела. Пила чай. Слушала, как Надя говорит что-то тихое — без советов, без «я же говорила». И впервые за долгое время мне никуда не нужно было бежать. Не нужно было угадывать настроение, взвешивать слова, ждать.
Хотя бы сейчас.
