За всю свою жизнь Маргарита Николаевна Тимохина и представить себе не могла, что однажды станет героиней анекдота — самого настоящего, из тех, над которыми обычно хохочут всей компанией. Но смешно в этой истории было кому угодно, только не ей самой.
Это случилось в воскресное утро, когда она, как обычно, перебирала грязное белье, перекладывая его из корзины в стиральную машину. Маргарита торопилась, думала о своем, и, пожалуй, так бы ничего и не заметила, если бы неожиданно рукав халата не зацепился за полотенцесушитель. Ворох одежды выскользнул из рук и рассыпался по полу.
Рубашка горячо любимого супруга, Анатолия, оказалась в самом низу цветастой кучи. Нагнувшись, Маргарита подняла ее — и тут взгляд зацепился за злосчастный след. Сначала она решила, что перед ней пятно крови, и сердце неприятно кольнуло тревогой за здоровье мужа.
Приглядевшись внимательнее, Маргарита поняла, что никакая это не кровь, а ярко-красная помада: аккуратный отпечаток губ, словно специально оставленный на светлой ткани. По‑настоящему примечательным оказался даже не сам этот знак. Когда‑то она снисходительно посмеивалась над незадачливыми мужьями-изменщиками, которые умудрялись попадаться на таких нелепых мелочах.
Теперь же ей было решительно не до смеха. В памяти тут же всплыло, что именно в этой рубашке Анатолий накануне отправился на выставку, как он выразился. И не просто задержался там, а пропал на целых четыре часа, позвонив лишь один раз, на бегу. Домой он вернулся в подозрительно приподнятом настроении и, как показалось Маргарите, слегка подшофе.
Тогда она не стала допрашивать его с пристрастием: супруг и раньше иногда возвращался поздно. По роду своей деятельности он легко мог задержаться с партнёрами или поклонниками творчества, пропустить пару стаканчиков за удачную сделку или удачный вечер. У Маргариты и в мыслях не было когда‑либо подозревать его в измене, несмотря на известность мужа и постоянное вращение в светских кругах. Их образцовая семья вызывала тихую зависть у множества знакомых.
Подруги Маргариты не раз тяжело вздыхали, сравнивая её, казалось бы, безупречный брак со своими не самыми удачными союзами. А теперь она стояла посреди ванной, сжимая в руках злополучную рубашку, и не понимала, как ей следует реагировать на внезапно обнаруженный факт. В голове одна за другой мелькали самые мрачные мысли, словно кто‑то листал тяжелый, неприятный альбом, раскрывая перед ней всё новые страницы.
Конечно, след от помады мог оказаться простой случайностью. Можно было списать всё на неуклюжую ассистентку или взбалмошную посетительницу выставки, которая, качнувшись на своих высоченных каблуках, задела рубашку. Или, чего доброго, кто‑то решил так неудачно пошутить, чтобы «жёнушка» приревновала. Вот только Маргарита с Анатолием уже давно вышли из того возраста, когда подобные розыгрыши кажутся забавными.
К тому же Маргарита с трудом верила, что кто‑то из их окружения рискнул бы столь нелепо пошутить над самим Анатолием Тимохиным — человеком, которого критики называли светом и надеждой отечественной живописи. Репутация мужа, его статус и привычка держаться особняком вовсе не располагали к подобным шуткам.
Постепенно в голове Маргариты начала складываться неприятно цельная картина. Всплыли в памяти регулярные задержки мужа в мастерской, его частые выезды туда же по выходным. Анатолий без колебаний отменял важные семейные планы ради искусства, и Маргарита не спорила: она прекрасно понимала, откуда в их доме берутся деньги и кто именно их зарабатывает.
Сама она уже много лет официально нигде не работала, целиком взяв на себя домашний быт. Единственной её отдушиной было создание милых украшений ручной работы. Покупали их, по сути, только знакомые — дальше узкого круга Маргарита свои изделия не продвигала. Да она и не слишком рвалась к широкой известности, хотя с её фамилией хватило бы пары сплетен, чтобы к двери выстроилась очередь желающих заполучить авторскую брошь жены знаменитого художника.
Маргарита не была лишена тщеславия, в отличие от Анатолия, для которого живопись стала настоящим океаном возможностей и способом громко заявить о себе миру. Ещё тогда, много лет назад, когда фамилия Тимохина только начала мелькать в модных таблоидах, а его чувство собственной значимости уже зашкаливало, он быстро прославился серией работ, посвящённых сильным мира сего. Именно в тот период и произошло их судьбоносное знакомство.
В то время Маргарита была всего лишь вчерашней выпускницей Академии живописи и, собрав последние деньги, оплатила стажировку у модного художника. К своему удивлению, в мастерской она увидела вовсе не напыщенного старика с высокомерным взглядом, смотрящего поверх голов на натурщиц и прочую публику, а вполне симпатичного парня, перепачканного краской с головы до ног и заметно краснеющего при виде любого женского лица.
— Вы ко мне? — робко спросил молодой художник, торопливо вытирая ладони о старый фартук.
— Я Маргарита, — представилась она. — Мы с вами созванивались по поводу практики.
Маргарита, уже тогда предпочитавшая сокращённое «Марго», искренне удивилась его застенчивости. О человеке, который сейчас смущённо переминался с ноги на ногу, в светских кругах ходили самые противоречивые слухи. Как минимум, Анатолия либо упрекали, либо восхищённо обсуждали за его многочисленные романы: говорили, что у него за плечами связь едва ли не с сотней женщин, и добрая половина этих женщин была замужем за весьма влиятельными господами.
— А, точно, точно, — Анатолий вытер ладонь о фартук, только ещё сильнее размазал краску, но всё равно протянул руку Маргарите. — Прошу, проходите. Только смотри, не испачкайся. Меня Толя зовут. Можешь так по‑простому и звать, а то все эти формальности меня жутко пугают.
— Тогда и меня называй Марго, — улыбнулась девушка. — И давай сразу на «ты» перейдём? По‑моему, мы ровесники.
— Наверное, — смущённо усмехнулся Анатолий. — Тебе сколько лет?.. Ой, прости, это же считается неэтичным — у женщины спрашивать.
— Да всё нормально, — рассмеялась Марго. — Было бы что скрывать. Мне двадцать три. Хотя, если честно, сегодня в восемь вечера исполнится двадцать четыре.
— Это у тебя сегодня день рождения? — удивился Толик. — Так это срочно надо отпраздновать. А у меня даже подарка нет.
— Ты серьёзно? — засмеялась Маргарита. — Мы только что познакомились. Какой ещё подарок?
— Да, глупо звучит, но меня так воспитали, — смутился он. — Ты проходи, я уже кое-что придумал. Сейчас исправим ситуацию с подарком.
Марго зашла в просторную мастерскую Тимохина, устроенную на крыше старой пятиэтажки. Вдоль стен теснилось множество холстов — с уже завершёнными картинами и с едва намеченными, сырыми набросками. Толя позвал её куда‑то в глубину помещения, где притаился заваленный разным хламом диван и небольшой столик.
Парень привычным жестом стряхнул с кушетки невидимые крошки, дунул на столешницу и водрузил на неё откуда‑то появившуюся бутылку вина.
— Вот, устраивайся поудобнее, — сказал он. — А я пока твой портрет накидаю.
Он загадочно улыбнулся, наполняя гранёный стакан, который поставил перед Марго. Всего через полтора часа изрядно захмелевшая Маргарита с изумлением разглядывала то, что художник поставил на мольберт. На небольшом полотне она отчётливо увидела себя в интерьере Толиной мастерской: полулёжа на кушетке, Марго пила из стакана, задумчиво уставившись куда‑то мимо зрителя.
Несмотря на своеобразную манеру письма Тимохина, невозможно было не заметить мастерство, с которым был выполнен портрет. Маргарита только выдохнула:
— Ух ты, как здорово! Я тут прямо как живая. Хотя мазки на первый взгляд такие хаотичные. Обалдеть. Ты действительно гений, не зря так говорят. Я теперь себя даже какой‑то ущербной чувствую: сколько ни старайся, всё равно и на шаг к такому уровню не приблизишься.
— Тебе только кажется, — усмехнулся Толя, отпивая из своего стакана. — Главное — выработать стиль и поймать волну. Я вот просто паре нужных людей удачные портреты написал — и понеслось, вот тебе и слава. А ведь с шестнадцати лет галереи без толку обивал. Все одно и то же твердили, как заведённые: мол, твой стиль «сейчас не в ходу». Ну да, родился бы я во времена Серова — совсем другая песня была бы, искусствоведы чёртовы.
— Так что, Марго, никогда не отчаивайся, — продолжил он. — Пиши в своё удовольствие и не пренебрегай связями. Сейчас всё решают пиар и коммерция.
— Но как же тогда душа? — тихо возмутилась девушка. — Мне всегда казалось, если художник в первую очередь думает о деньгах, он уже не заслуживает, чтобы его работы называли искусством.
— Глупости, — фыркнул Толик. — Мы в такое время живём, что не зазорно брать деньги за свою работу. Просто многие до сих пор живут советскими стереотипами, будто стыдно быть богатым. Ты, Марго, главное — себя не теряй, когда пишешь. А сколько всё это будет стоить — по большому счёту не так уж важно.
Стажировка у Анатолия с самого первого дня пошла совсем не так, как планировалось. Марго влюбилась до беспамятства и больше не могла толком сосредоточиться на занятиях. Все её картины вдруг стали какими‑то чересчур сладкими и радужными, хотя раньше она не замечала за собой тяги к подобным сюжетам.
Когда Анатолий наконец понял, что его подопечная к нему явно неравнодушна, он сначала долго смеялся. К огромному удивлению Маргариты, её чувства оказались взаимными. И всё же она не спешила переходить с ним к настоящим отношениям, опасаясь, что он окружён толпами поклонниц и в любой момент легко оборвёт связь с ней одной.
Но как бы ни боялась Марго, чувства взяли верх. Всего через семь месяцев после той самой судьбоносной встречи они поженились. Для окружающих их брак выглядел стремительным романтическим порывом, но для самой Маргариты казался естественным продолжением той первой встречи в мастерской на крыше.
Популярность Анатолия росла с каждым годом. К своим двадцати пяти он уже успел обзавестись просторной квартирой в центре, приличной дачей и престижным автомобилем. Как любил шутить сам Толя, теперь, дескать, хоть не стыдно жену в дом привезти.
Для Маргариты, выросшей в простой рабочей семье, их с мужем жилище казалось почти чрезмерным. Никакой кричащей роскоши, сплошной выдержанный минимализм, но стоило приглядеться, как становилось ясно: каждая вещь стоит баснословных денег. Толя гонораров не жалел и тратился легко, без особых раздумий.
После головокружительного свадебного путешествия по ещё тогда почти сказочной Южной Азии, растянувшегося почти на два месяца, супруги вернулись домой. Марго вдруг остро почувствовала: началась именно та жизнь, о которой она мечтала, когда после пар мёрзла на остановке, ожидая автобус и кутаясь в тонкий синтетический шарфик. Теперь Толя осыпал её дорогими подарками, водил по светским раутам и выставкам, знакомил с местным бомондом.
И всё же, несмотря на весь этот блеск, Маргарита чувствовала себя неловко. Особенно тяжело становилось, когда кто‑нибудь из новых знакомых невзначай интересовался, чем занимается она сама. Тогда Марго, скромно потупив взгляд, отвечала, что иногда тоже пишет картины. Имя Маргариты Тимохиной регулярно появлялось в светских хрониках, но совсем не в том контексте, о котором она когда‑то мечтала.
Как художницу её почти никто не воспринимал всерьёз. Не помогали ни связи, ни громкая фамилия мужа. Критики отзывались о работах Тимохиной как о посредственных и слишком скупых на эмоции — примерно так же, как и о её характере. В итоге Марго просто перестала писать, полностью погрузившись в домашние дела и готовясь стать матерью.
Увы, на четвёртом месяце беременности у Маргариты произошёл выкидыш. Как бы они потом ни старались, забеременеть вновь она так и не смогла. Услышав от врачей сухой вердикт о бесплодии, Марго впала в тяжёлую апатию. Анатолий несколько раз помещал её в анонимную частную клинику, надеясь, что под присмотром специалистов жена хоть немного восстановит нервы.
Со временем острая боль притупилась, и Марго попыталась найти себе новое дело. Она буквально заболела благотворительностью. Денег в семье Тимохиных было более чем достаточно, известность Анатолия только набирала обороты, а новость о том, что его жена открыла один из популярных фондов помощи больным детям, делала его фигуру ещё более привлекательной для публики и коллекционеров. Так они и жили — каждый в своём маленьком, тщательно обустроенном мире, всё дальше расходясь друг с другом.
продолжение