Кейт снова позвала:
– Кристофер! – и шагнула вперед, нащупывая сетку. Вытянутые руки наткнулись в темноте на что-то твердое, и это твердое сдвинулось с тихим стонущим звуком.
Потайная дверь в сетке была открыта, не вырвана или выломана, как если бы он проложил себе путь сквозь нее и бежал, но открыта, широко открыта, как и предыдущие двери, распахнута до самой стены. Она легко отцепилась, когда Кейт схватилась за нее, и повисла, покачиваясь и тихо, почти лениво постукивая о колья и завязанную узлами лозу, которая обрамляла темный вход в комнату.
В голове всплыло дано позабытое воспоминание: она сама, шести лет от роду, жалуется, что замерзла, а няня отвечает ей ласково, но непреклонно: «Нет, госпожа Катерина, оставьте дверь открытой. В канун Дня всех святых нужно держать открытыми все двери в доме, чтобы мертвые могли пройти».
В следующее мгновение дверь перестала покачиваться и снова воцарилась тишина, полная, нерушимая и безоговорочная. Комната за дверью была пуста. Кейт даже не надо было туда входить, чтобы увериться в этом.
Постояв, она развернулась и очень медленно начала пробираться назад во внешний проход. Она ни о чем не думала. Больше ей не о чем было думать и некуда было идти.
Было лишь одно место, куда его могли отвести: вверх по жерлу Святого колодца, к Стоячему камню, где в старые времена платили дань. Она не сможет добраться до него и не сможет «потребовать» его, как дева из баллады; она даже не знает, что именно дева сделала, и некому ей помочь. Мечта о сэре Джеффри, который во главе тяжеловооруженного отряда скачет по лесной дороге, осталась мечтой. Уже не оставалось сомнений, что Рэндал подвел их, поэтому рассчитывать на сэра Джеффри не приходилось. Обитатели замка слушались мастера Джона и боялись его, от них тоже не было никакого толка. Жители деревни, возможно, в самом крайней случае и могли бы восстать против замка, но в полночь все они будут спать в своих постелях, и она никак не сможет добраться до них и разбудить. Единственной частью Холма, где она могла в полной темноте найти путь, был отрезок коридора от большой пещеры до кельи Гвенхивары. Без света и знаков даже сама королева заблудится среди переходов и поворотов, так ей сказала Гвенхивара. Кейт так и не узнала ничего о знаках, и светильника у нее не было. Во всем Холме не было света, кроме свечей, которые носил при себе волшебный народец, и…
И…
– Вот же дура! – воскликнула она и бросилась бежать.
Дверь большой пещеры оставалась открытой, и сквозь проем лилось слабое мерцающее сияние от четырех пучков свечей, которые в знак уважения к госпоже всегда оставляли зажженными на стене возвышения, за каменным креслом. Кейт так привыкла их там видеть, что до этого мгновения даже не подумала о них. Она даже никогда не присматривалась к ним.
Она пересекла пещеру и взглянула на них; сердце быстро стучало в груди, но взгляд оставался внимательным и сосредоточенным, как у госпожи.
Каждый пучок состоял из трех свечей в канделябре, такого же, как у Гвенхивары, все канделябры стояли на плоских подставках, выступавших из стены. Свечи были толстыми и довольно длинными, восемь или даже девять дюймов – церковные свечи, лучший воск. Они будут гореть очень долго.
Подставки располагались довольно высоко, и Кейт пришлось забраться на каменное кресло (на мгновение ее охватила шальная радость от такого святотатства), чтобы снять ближайший канделябр. Пришлось довольствоваться одним: рана в ладони почти перестала кровоточить, но кисть левой руки до самого запястья словно онемела, и она могла орудовать только правой рукой. Прежде чем повернуться и уйти, Кейт задула две свечи из трех, чтобы сохранить их на будущее. Едва она снова пустилась бежать, оставшийся язычок пламени пригнулся и опасно затрепетал, поэтому к выходной двери и далее в коридор она прошествовала медленно, как служка во главе крестного хода.
Выбирать было не из чего, ей оставался только тот путь, который вел к водопаду и сквозь него на поляну с дубом. Из Холма были и другие выходы – через Святой колодец и Ричардову башню, но Кейт не представляла, как до них добраться. По крайней мере, она знала, где начинается путь на поляну: от двух закрытых дверей во внешнем проходе. Там ее настигла стайка волшебного народца в танцевальную ночь. Она вспомнила внезапный шум шагов, звонкое пение и факельщика с запрокинутой головой, который отшвырнул ее с дороги. Она оказалась в толпе веселящихся обитателей Холма, и они все вместе выбежали… выбежали… в какую дверь? первую или вторую? Тогда она не обратила внимания. Все произошло слишком быстро, к тому же ее толкали со всех сторон. Ну да не важно. Ей нужен проход. Если ей повезет, за неправильной дверью окажется чья-нибудь келья или кладовка.
Ей не повезло. Двери по-прежнему стояли открытыми настежь, до самой стены, но когда она наконец остановилась и подняла свечу, чтобы осмотреться, то увидела, что обе они ведут в проходы, узкие тоннели, пол которых слегка поднимался на протяжении нескольких шагов, а затем терялся в темноте. Они были совершенно одинаковыми, и у Кейт в голове живо прозвучал колкий вопрос Кристофера: «Один из их фокусов?»
Чтобы окончательно не пасть духом, она прогнала прочь мысли о Кристофере и том, что с ним происходит, и принялась изучать сами двери. Ей пришлось оттолкнуть их от стены ногой, потому что левая рука по-прежнему ее не слушалась, а в правой она держала канделябр, но в конце концов она закрыла двери и принудила себя успокоиться и поочередно осмотреть их.
В одном не приходилось сомневаться. Волшебный народец ей не врал. Они любили насмехаться над ее сородичами и дурачить их, но при этом всегда умудрялись говорить правду. Если Гвенхивара и госпожа сказали, что нужные проходы отмечены «знаками», значит, эти знаки существуют.
Знаков не было. Ни на одной из дверей она не нашла никаких знаков, да и вообще не заметила между ними разницы.
Она стиснула зубы, зажгла остальные свечи и снова всмотрелась в двери.
Первая дверь была сделана из простых дубовых досок, с бронзовыми петлями и бронзовой щеколдой в форме листа.
Вторая дверь была точно такой же.
Нет, не точно.
Она переносила свечи от одной двери к другой, и тут краем глаза заметила… что-то – мельчайшее, крохотное различие. Не по высоте, не по ширине, не в досках, не в петлях, не в…
Щеколда. Очертания щеколды в той части, где она расширялась под большой палец. На одной двери это место было выполнено в форме дубового листа. На второй двери оно выглядело как лист плюща.
Долгое мгновение Кейт стояла неподвижно, вскинув голову и едва дыша, словно защелка в виде дубового листа могла исчезнуть, стоило лишь шевельнуться. Она снова вспомнила танцевальную ночь, шум шагов у себя за спиной, чистые голоса, выпевающие вопрос и ответ…
О, где же королева, где сейчас она?
Под дубовым листом без ветки иди!
…и вдруг уронила голову на грудь, разрываясь между гневом и раздраженным смехом.
Вот он, бронзовый дубовый лист, никогда не знавший ветки, знак, которым отмечен проход, ключ к Холму. И этот ключ был у нее в руках с тех самых пор, когда она сидела на лошади рядом с сэром Джеффри и слушала песню, доносящуюся до них сквозь моросящий дождь. Должно быть, Рэндал запомнил эти строки в одну из тех ночей, когда его впустили, чтобы танцевать под звуки его арфы. Очень на них похоже: обучить его песне и отправить распевать правду, истинную правду, по всем дорогам Англии, ведь сам он понятия не имел, что значили эти слова, а все остальные приняли бы их за выдумку безумца, которым его считали.
Плотно сжав губы, она плечом толкнула дверь с дубовым листом и вошла в сводчатый тоннель. Может быть, кое-что она и смогла бы простить волшебному народцу, но только не то, что они сотворили с Рэндалом.
Новый проход не был ни неровным, ни предательски неудобным, как путь от Ричардовой башни; он предназначался для бегущих танцоров и гладко разворачивался у нее под ногами, как клубок вышивального шелка у старой Дороти. Еще дважды ей попадались двери, один раз она вышла на перекресток, но всегда находился направляющий знак дубового листа, выбитый в камне или вплетенный в узор на петле или щеколде. Со временем воздух стал свежее, Кейт услышала впереди себя тихий плеск и с надеждой подумала, уж не водопад ли это, за которым скрывается каменная арка в конце прохода. Тропа резко свернула влево, и темнота смешалась с тусклым жемчужным светом луны, который она помнила. Она ссутулилась, чтобы защитить драгоценные свечи от брызг, и промчалась сквозь водную завесу так быстро, что погасла только одна из них.
Перед ней лежала поляна, сейчас безмолвная и пустая, но все так же залитая лунным светом, таким ярким, что он пробивался даже сквозь густые ветви дуба и выхватывал из тени неподвижную темную фигуру, скорчившуюся меж корней. Свет серебряным дождем стекал по струнам прижатой к плечу арфы.
– Фея, о прекрасная фея, скажи, сегодня ночь танцев? – прошептал он.
Кейт пропустила вопрос мимо ушей. Сейчас все ее мысли занимала лишь одна задача, и она даже не удивилась, обнаружив его на поляне.
– Который час? – тоже шепотом спросила она. В горле стоял тугой комок, мешающий говорить. – Рэндал, во имя Господа, скажи мне, который час.
– Немногим больше десяти, – послушно ответил Рэндал.
– Десяти?
До полуночи еще больше часа, почти два, но и один час сейчас казался вечностью. Больше всего она боялась – так сильно, что даже думать об этом не решалась, – что она опоздала.
– Ты сказал «десяти», Рэндал? Уверен?
– Большие часы на воротах били десять, когда я спускался сюда от замка, а идти здесь не больше мили.
– Замка? Ты сегодня был в замке? – Кейт с усилием припомнила, что надо говорить спокойно и беззаботно, если она не хочет сбить его с толку. – Сэр Джеффри приехал? Рэндал, ты передал мое письмо сэру Джеффри?
– Какое письмо, фея?
Спокойно, спокойно.
– Я не фея, Рэндал, – ровным голосом сказала она. – Разве ты меня не помнишь? Кейт Саттон? Госпожу Катерину?
– Но зачем вы стали феей?
– Я не становилась феей, Рэндал, я вообще не изменилась. Постарайся вспомнить. Я дала тебе письмо для сэра Джеффри и попросила вручить лично ему в руки. Что ты сделал с письмом?
Рэндал попятится:
– Сэр Джеффри рассердился на меня, – впервые за все время их знакомства его голос звучал обиженно и даже угрюмо. – Я сделал так, как вы велели, – прохныкал он. – Я носил его с собой все лето и ни на мгновение о нем не забывал. Вы хотели, чтобы он вернулся к кануну Дня всех святых. Я сосчитал, сколько дней у него уйдет на дорогу сюда, хорошенько сосчитал, чтобы в точности выполнить ваш приказ. К кануну Дня всех святых, так вы сказали.
– Да, – Кейт в смятении вспомнила, как напутала с сообщением. – Да, сказала.
– Тогда почему он рассердился на меня? Еще оставалось много времени, очень много. Мы неслись, как ветер, и не моя вина, что он упал через веревку.
– Какую веревку?
– Кто-то натянул веревку поперек лесной дороги, было темно, и лошадь ее не заметила.
Кейт сразу же подумала о мастере Джоне. От волшебного народца едва ли стоило ожидать подобной мелкой пакости, которая должна была задержать случайного паломника, вздумавшего в тот вечер добраться до замка.
– Сэр Джеффри ехал впереди отряда, он упал и ударился головой. Так что я оставил его на попечение его людей и бежал во тьму. Мне не нравится, когда на меня сердятся, – просто объяснил Рэндал.
– Но что с сэром Джеффри? Он пострадал? Сильно пострадал?
– Этого мне не ведомо. Оттуда я пошел в замок, надеялся, что там мне дадут кусок хлеба, но все спали, а затем взошла луна, и я подумал, что сегодня может быть ночь танцев. Сегодня ночь танцев?
– Прости, но нет, – пробормотала Кейт, отчаянно пытаясь осознать новую неприятность. Последствия у удара головой могли быть любыми. Сэр Джефри мог потерять сознание на мгновение – или на час. Он мог прийти в себя через несколько дней. Он мог даже (приходилось признать) умереть. С ее стороны глупо будет рассчитывать на то, что он вовремя доберется до места. Со вздохом она выбросила давнюю надежду из головы.
– Рэндал… – начала было она.
Но блуждающий взгляд Рэндала уже зацепился за другое.
– На вашей руке кровь, – объявил он. – Почему на вашей руке кровь?
– Я вогнала в руку стальной обломок, – ответила Кейт. – Рэндал, как дева из баллады вытребовала себе Тэмлейна?
– Я могу полечить вас, – гордо сказал Рэндал. – Волшебный народец научил меня, что делать, когда я как-то ночью наступил на ржавый гвоздь.
Он порылся в кошеле на поясе и вытащил шелковый мешочек с баночкой мази и серповидный нож. Оба предмета он положил на уступ рядом с водопадом, и вид у него при этом был серьезный, как у ребенка, играющего с куклами во врача.
Кейт едва сдержала нетерпение. Если сейчас она накричит на него или начнет спорить, он решит, что она сердится, и убежит точно так же, как убежал от сэра Джеффри.
– Не стоит, – сказала она. – Рука подождет.
Рэндал, нахмурившись, взял ее за руку и умело осмотрел при свете свечей.
– Нет, – ответил он, – ибо такие раны быстрее всего воспаляются, если дать им затянуться. Потерпите.
С этими словами он отогнул ей пальцы, двумя быстрыми движениями вскрыл рану крест-накрест и велел держать руку в струях водопада до тех пор, пока не перестанет течь кровь. Ледяная вода притупила боль. Вскоре Кейт глубоко вздохнула и снова спросила:
– Рэндал, как дева из баллады вытребовала себе Тэмлейна?
Рэндал покачал головой:
– Не стоит петь о Тэмлейне так близко от королевских чертогов, – с упреком сказал он. – Я ведь уже предупреждал вас там, на камнях у хижины.
– Не надо петь, – взмолилась она. – Просто скажи мне, что она сделала. Шепотом, если хочешь. И никто нас не услышит. Пожалуйста, Рэндал. Что она сделала?
Рэндал открыл баночку с мазью и склонился над ладонью Кейт, их головы почти соприкоснулись.
– Тэмлейн сказал деве стянуть его с белой лошади и крепко удерживать, – выдохнул он торопливым шепотом. – Нелегко ей пришлось.
– Разве так трудно стянуть человека с лошади? – недоуменно спросила Кейт.
– Нет, если он сам не против. Но волшебный народец наложил на него заклятие, чтобы заставить ее отпустить его.
– Что за заклятие?
Голос Рэндала стал еще тише:
– Его облик менялся в ее объятиях, – прошептал он. – Одни говорят, что он превратился в холодную змею, другие – что он стал обжигающим пламенем, третьи – что он обернулся огромной птицей, есть и те, кто считает, будто он принимал все эти облики по очереди; но она все равно крепко держала его, и в конце концов он вернул себе истинное обличие и узнал ее, и тогда феям пришлось отпустить их.
Кейт порывалась было отмести рассказ о превращениях как выдумку певцов и сочинителей, но к этому времени она уже насмотрелась на волшебство госпожи и догадывалась, что история основана на искаженных воспоминаниях о том, что произошло на самом деле. Но (твердо сказала она себе) несчастная героиня баллады не знала, что чары фей – всего лишь зелья и дурман, к тому же она была совершенно одна. У Кейт все же оставалось место, где она могла бы попросить о помощи.
– Рэндал, как отсюда добраться до деревни?
Рэндал извлек из сумки моток льняных лент и теперь заботливо перевязывал ей руку:
– Ступайте через лес вдоль ручейка от водопада до реки, а река выведет вас на равнину, – сказал он. – И погасите свечи, иначе подожжете ветки. Я пойду с вами, чтобы показать путь.
Идти по берегу ручейка под переплетением ветвей было непросто из-за темноты, зато начинавшаяся сразу за лесом долина с редкими деревьями виднелась ясно, почти как при свете дня. Луна, окончательно округлившаяся и еще более величественная, чем в танцевальную ночь, странствовала по небу средь скоплений звезд; ее яркое свечение заставило Кейт понадеяться, что никто не следит за дорогой с Холма. Из-за высящихся на ней крепостных стен и закрывающих небо башен темная громада Холма казалась больше, чем обычно, больше, чем Кейт ее помнила, и становилась тем больше и внушительней, чем ближе они подходили.
Впереди в воротах горел огонь.
– Рэндал.
– Да, сударыня?
– Может ли крепкий мужчина… ну или отряд крепких мужчин, один за другим… попасть в замок по твоему тайному пути, через стену за конюшнями?
– Крепкому мужчине там не пройти, сударыня. Только кошка да я могут вскарабкаться на крышу конюшни.
Они пошли дальше. Кейт попыталась ускорить шаг, но это усилие лишь показало ей, насколько она вымотана, слишком вымотана для быстрой ходьбы, а медленное передвижение по длинной ярко освещенной дороге казалось бесконечным. Где-то на полпути Рэндал взял ее под руку, но она не помнила точно, когда это произошло. Перед ними постепенно вырастал замок.
– Госпожа Катерина.
– Да, Рэндал?
– Почему бы вам не пойти туда, а не в деревню? – Рэндал указал на огонь в воротах. – Там ваше место.
– Сначала я хочу зайти в деревню.
– Нет, не надо. Деревенские боятся обитателей замка. Как-то деревенский мальчишка швырнул в меня камень.
– Теперь они не будут швыряться камнями. У меня в деревне есть друзья, и они меня узнают, – ответила Кейт.
– Не узнают, – в голосе Рэндала звучала уверенность. – Я по вашей осанке понял, что вы стали феей, но когда они увидят вас при свете, то примут за лесное чудище, и захлопнут двери у вас перед носом.
– Но…
Кейт заколебалась. До сих пор она не задумывалась над тем, как это будет выглядеть: нечто в пятнах крови, с растрепанными волосами, в диковинном платье из шкур завывает на пороге в Праздник мертвых.
– Я им назовусь, – продолжила она спорить. – Тогда они мне поверят. Конечно же, поверят.
– Только не они. В канун Дня всех святых в мир вырываются призраки и злобные твари. Вы до утра можете стучаться в двери и называть себя, никто вас даже слушать не станет.
– Они должны послушать. Я хочу, чтобы их мужчины пошли со мной в замок.
– Мужчины из деревни? – стоявший на тропе у подножия Холма Рэндал развернулся и посмотрел на нее так, будто она с ума сошла. – В замок? В канун Дня всех святых?
– Они должны пойти со мной, Рэндал. Должны, говорю тебе. Нужно прорваться сквозь ворота. По-другому не получится попасть туда.
– Почему бы вам просто не войти в ворота? – неуверенно предложил Рэндал.
Терпение у Кейт наконец лопнуло:
– Потому что привратник запирает ворота сразу после захода солнца, – рявкнула она.
– Только не в канун Дня всех святых, – возразил Рэндал. – В канун Дня всех святых двери оставляют открытыми, чтобы мертвые могли приходить и уходить.
– Ох, Рэндал! – выдохнула Кейт. Ну конечно же, он был прав; она и сама знала об этом обычае, но снова забыла. – Рэндал, я… но как быть с привратником? Там привратник. Он стережет ворота.
– Привратник спит. Он не проснется, когда вы пройдете мимо него. Весь отряд сэра Джеффри в полном облачении и с оружием может галопом въехать через ворота, привратник все равно не пробудится. Он спит слишком крепко.
– Что значит «не пробудится»? Он что, пьян?
– Нет. Он спит, говорю же. Они все там спят. Все двери в замке распахнуты, и все спят у очага, все слуги, как зачарованные люди в сказке, которую мне рассказывала бабушка. Идемте, я вам покажу, – он потянул ее за рукав.
Но Кейт все еще колебалась. Рассказ Рэндала о спящем замке очень походил на сказку, которую ему рассказывала бабушка. Может быть, он увидел дремлющего привратника или пару судомоек, прикорнувших у огня, и старая сказка всплыла из глубин его надломленного разума. Может быть, разумнее будет сначала пойти в деревню.
Рэндал рядом с ней вдруг произнес:
– Что это?
На западе небо окрасилось в багровый цвет, будто закат вернулся. Багрянец вспыхнул над крепостными укреплениями, затем разросся и стал ярче, оттеснив темноту к стенам, крышам и башням. Сияние поднималось откуда-то из-за Ричаровой башни.
– Кто-то разжег там костер, – голос Рэндала звучал слегка удивленно. – Я думал, все спят.
Но Кейт его уже не слушала. Должно быть, он изначально неправильно посчитал удары часов, или же они шли от леса дольше, чем она думала, да и какая теперь разница? Времени у них больше не оставалось, вот что важно, и уже некогда было взвешивать возможности. Вырвав рукав из пальцев Рэндала, она в последнем приливе сил (о наличии которых даже не подозревала) бросилась по тропе к воротам.
Ворота стояли открытыми, привратник раскинулся на скамье у двери своей каморки; он тяжело дышал во сне, рядом стояли оставшиеся после ужина миска и кружка, в ногах свернулся большой поджарый пес. Когда Кейт пробежала мимо, сопение сменилось булькающим похрапыванием. Ни он, ни пес даже не шевельнулись.
Двор за воротами лежал перед ней пустой и настолько тихий, что она услышала равномерное тиканье замковых часов на стене над входом во внутренний двор. Искусно позолоченные цифры и стрелки на часах ярко блестели в красном сиянии, льющемся с пылающего неба.
Короткая стрелка указывала на одиннадцать, длинная – на шесть. Стрелка дернулась, послышалось жужжание, затем раздались два звонких удара, отмеряя полчаса.
Из горла вырвался короткий всхлип. Полночь еще не наступила. Они видели лишь первые всполохи костра.
Рэндал потряс привратника за плечо, но добился лишь того, что его голова свесилась вперед и теперь болталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы.
– Я же говорил, что их не добудишься, – удовлетворенно отметил он. – Теперь видите, что с ним?
– Да, теперь вижу.
Дура, какая же она дура, что сразу не поняла, едва лишь Рэндал упомянул о волшебном сне. Мастер Джон ведь говорил, что в замке о дани знают один-два человека. Зачем бы ему подвергать себя опасности, если можно попросить у госпожи сонного зелья и выкатить слугам бочку доброго эля, чтобы они повеселились в канун Дня всех святых? Они будут спать до утра, а когда проснутся, то ничего не вспомнят. Она подумала о пустой кружке рядом с привратником. Мелкая подлость вполне в духе мастера Джона. Привратника опоили, чтобы он не мешал, как и всех остальных в замке, судя по царящей тишине.
– Все остальные в большой зале у очага, – Рэндал опередил ее и теперь поднимался по ступеням на террасу.
Там они и лежали, сгрудившись вокруг очага в большой зале; сбившиеся в кучку пажи напоминали корзинку с котятами, горничная опустила голову на плечо Хамфри, повар держал тазик с яблоками (два из них он успел почистить), рядом на полу валялся уроненный нож. На почетном месте, в кресле сэра Джеффри, поближе к тлеющим углям, спала старая Дороти, на коленях она держала ребенка.
– Смотрите! – обрадовался Рэндал. – Это та самая светловолосая девочка, которая в танцевальную ночь подарила мне башмачок.
Кейт одной ногой уже стояла на ступеньке лестницы, ведущей на верхний этаж и к крепостной стене, но при этих словах замешкалась и обернулась. Где-то на задворках сознания все еще таились страх, жгучая боль и ужасная выматывающая усталость, но сейчас она дошла до такой крайности, что едва ли ощущала их. На нее снова снизошли неестественная ясность мыслей и целеустремленность, как ранее в келье Гвенхивары.
– Рэндал, – позвала она.
– Да, госпожа Катерина?
– Хочешь вернуть расположение сэра Джеффри?
– Сэр Джеффри сердится на меня.
– Он перестанет сердиться, если ты сделаешь так, как я тебе скажу. Возьми маленькую светловолосую девочку на руки и отнеси ее к дороге у подножия холма, туда, где деревья. Ты сможешь спрятаться?
– Если я захочу спрятаться, сама королева фей меня не найдет, – ответил Рэндал.
– Тогда спрячь девочку и спрячься сам недалеко от дороги, и когда появится сэр Джеффри… – она поняла, что едва не совершила еще одну ужасную ошибку, и быстро добавила: – сэр Джеффри или кто-нибудь из его людей, отдай им девочку и скажи, чтобы они поспешили к Стоячему камню, туда, где горит костер. Они будут рады, очень рады. Обещаю, – она ободряюще кивнула ему, развернулась и помчалась вверх по лестнице.
Она пронеслась по безмолвному дому, словно во сне. Позже она не помнила почти ничего, кроме череды распахнутых дверей и лунного света, льющегося сквозь эркерные окна длинной галереи и рисующего решетчатые узоры на натертом полу. Затем в лицо ей ударил прохладный ночной воздух, она выскочила в проход и побежала по крепостной стене, вдоль узкой тропы, мимо Ричардовой башни к ступеням, которые вели вниз к круглому дворику с арочным проемом, выходящим к Стоячему камню. Со стены над аркой открывался вид на всю скрытую долину, лишь бы света хватало. А света хватало. Зарево заливало всё небо вокруг неё. Кейт опустилась на колени, подползла к парапету и осторожно выглянула за него.
На широком участке земли между Стоячим камнем и замковой стеной горел огромный костер. Похоже, дрова перед розжигом полили благовонными маслами и посыпали пряностями, потому что пламя поднималось едва ли не до неба, а ветер нес с собой благоухание, напоминающее церковный фимиам, но все же отличающееся от него – оно сильнее щекотало ноздри, казалось резким, непривычным и диким. Две темных фигуры, судя по всему – конюхи, хлопотали около костра, немного в стороне от них, сцепив за спиной руки, спокойно стоял низенький толстый человечек, и на груди у него поблескивала цепь управляющего.
Когда Кейт отвела глаза от пылающего огня и попыталась рассмотреть, что происходит в низине, то поначалу вообще ничего не увидела. Затем постепенно проступили верхушки скал, слабо мерцающие в лунном свете над густым сумраком, который скрывал дно глубокой расселины. Пробиваясь сквозь свист благоуханного ветра и шипение пламени, из сумрака до нее донеслось далекое пение – протяжное, скорбное и однообразное. Сквозь тьму прорвался огонек, за ним другой, и вскоре уже в воздухе поплыла вереница огней, похожая на стаю птиц. Мастер Джон и конюхи отступили к стене замка.
Из-за бровки крутого подъема торжественно и важно выступила череда обитателей Холма. Сейчас их одежды были окрашены в тусклые зимние цвета – цвета серого тумана, бурой земли и желтых лишайников; вместо свечей они несли тяжелые факелы, которые искрили и мрачно потрескивали в ночном воздухе. Они пели, но в этой песне не было слов, или же они были на языке, которого Кейт не понимала.
Шествие закончилось тем, что факельщики выстроились по обе стороны от Стоячего камня двумя дугами, похожими на рога. Меж ними лежала темная тропа, спускающаяся в ущелье, да широкий пустой участок дерна перед костром. Речитативный напев взвился вдруг пронзительным криком и умер, на смену ему пришла полная тишина.
В этой тишине из темноты ущелья по тропе выехал всадник на вороной лошади. Это был Страж колодца. Даже при сдвоенном свете факелов и костра он оставался расплывчатым, неясным образом с призрачной головой и длинной костистой рукой, с которой, казалось, стекает вода. Лишь его лошадь сохраняла четкие очертания, но и лошадь не отпрянула и не заржала в страхе при виде огня, как сделало бы обычное животное. Она вступила в круг перед костром и замерла. Серая тварь соскользнула с нее, медленно прошла к костру и встала слева от него. Случайно или умышленно, но место было выбрано так, что из-за бликов огня Стража практически невозможно было рассмотреть. Лошадь осталась стоять в круге, неподвижная, как камень.
Волшебный народец издал еще один крик, и под звук их голосов на тропе появился еще один всадник. На этот раз лошадь была гнедой, она уступала первой в размерах, но была лучше сложена. Коричневое покрывало окутывало ее всадника с ног до головы, и лишь когда женщины на поляне начали поочередно приседать в придворном поклоне, Кейт поняла, кто перед ней.
Гнедая лошадь остановилась в круге рядом с вороной. Госпожа сошла с нее и медленно прошествовала к своему месту справа от костра, напротив Стража колодца.
Жители замка тоже зашевелились и вышли в центр круга, сначала конюхи, за ними мастер Джон. Конюхи взяли лошадей под уздцы и через арочный проем увели во двор, за ними чинно проследовал мастер Джон – точно так же он покидал большую залу в конце дня, когда все его обязанности были выполнены. Из двора послышался стук копыт, он удалялся все быстрее и быстрее, словно и люди, и животные старались как можно скорее добраться до укрытия. Волшебный народец сдвинулся, чтобы заполнить оставшийся в круге разрыв в том месте у стены, где стояли замковые слуги. Снова раздалось пение, на этот раз оно звучало громче и яростней, торжественно и требовательно, будто призыв или воззвание.
И словно в ответ им над бровкой холма из темного ущелья на белой лошади поднялся третий всадник.
Его очертания четко проступали сквозь тьму оставшегося за спиной ущелья, ибо всё в нем ловило и удерживало свет. Голова его скрывалась под шлемом с маской. Но кто бы ни изготовил эту маску, он наверняка видел Кристофера, потому что золотистые волосы и суровое прекрасное лицо могли принадлежать лишь ему, за исключением темных провалов на месте глаз и рта. Свет отражался в шлеме, стекал по короткой золотистой тунике, россыпью отблесков разбегался по золотому браслету на левом запястье и широкому плоскому оплечью, золотые звенья которого были усеяны крупными алыми камнями. Даже копыта белой лошади слегка поблескивали, словно их покрыли серебром.
Всадник тронул бок лошади каблуком золотой сандалии и направился в центр круга.
Как-то Кристофер предупредил Кейт, что волшебный народец считает, будто он уже отказался от жизни, и готовит его к тому, чтобы он добровольно принял смерть; но тогда она решила, что речь идет о каких-нибудь чарах, вроде тех, которые она видела у Святого колодца, когда Кристофер превратился в безмозглую механическую куклу. То, что происходило сейчас, испугало ее еще сильнее. Лицо его было скрыто, но в посадке головы, в хватке рук на уздечке, во всех очертаниях тела проступала та же отстраненность, которую она слышала в его голосе в худшие ночи. На окруживших его обитателей Холма и их факелы он обращал внимания не больше, чем на далекие звезды. Кейт охватило странное предчувствие, что встань она сейчас перед ним и закричи, ее голос дойдет до него слабым бессмысленным шелестом, слишком далеким, чтобы можно было его расслышать.
Белая лошадь свернула в середину круга и остановилась, как и две другие до нее, повернувшись к костру. Крики волшебного народца снова перешли в тихий журчащий напев, едва слышимый за гулом пламени. Затем сквозь их бессвязный шепот прорезался голос. Он раздавался из переменчивых теней слева от костра и звучал мягко, почти нежно и при этом на удивление четко; и когда он заговорил, Кейт наконец поняла, для какого испытания Кристофер просил сил у Господа в ту ночь, когда она услышала в темноте его молитву.
–Данник, – произнес голос, – данник, о данник, станешь ли ты пустотой?
Кейт увидела, как золотая маска повернулась в ту сторону, откуда исходил голос. Госпожа как-то сказала ей, что «сейчас лишь Стражу колодца позволено говорить с ним», и слова ее, как и всегда, были чистой правдой, потому что голос, очевидно, достиг его слуха; Кристофер услышал его; он слушал. Затем так же четко, будто произнося текст какого-то богослужения, он ответил:
– Я стану пустотой.
– Удержишь ли ты жизнь, что пребывает в тебе, или станешь пустотой?
– Я стану пустотой.
– Но еще не стал, – сказал голос. – Подумай. Удержишь ли ты крепость тела, силу воли, твердость разума, мужество сердца, или же отдашь их нам и станешь пустотой?
– Я стану пустотой.
– Но еще не стал, – сказал голос. – Подумай еще. Свободен ли ты для того, чтобы стать пустотой? К кому ты привязан? Есть ли у тебя отец?
– Нет, – ответил Кристофер.
– Есть ли у тебя мать?
– Нет, – ответил Кристофер.
– Есть ли у тебя дитя?
– Нет, – ответил Кристофер.
– Есть ли женщина, которую ты любишь?
– Нет, – ответил Кристофер.
– Тогда что удерживает тебя?
Рука Кристофера с тяжелым золотым браслетом на запястье поднялась и коснулась изукрашенных звеньев оплечья. Вслед за каждым его движением свет факелов, костра и луны сияющими волнами пробегал по золотому и алому великолепию.
– Как могу я стать пустотой со всем этим на мне?
– Тогда сбрось их, – велел голос. – Мишура и пустозвонство, что тебе до них? Эти безделушки ничего не стоят. Сбрось их.
Кристофер медленно потянул браслет с запястья. Что происходило дальше, Кейт не видела. Она развернулась и бросилась по ступеням вниз, во дворик. Она бежала так быстро, что в тот момент, когда очутилась под аркой, он все еще держал браслет в руке.
Прежде чем он уронил браслет, из теней вновь раздался голос серой твари:
– И все еще не стал, – произнес он. – Все вы слышали, как данник говорит за себя. Есть ли здесь кто-нибудь, кто скажет за данника?
Голос стих, и тогда обитатели Холма, как один, отвернулись от золотого всадника и уставились в землю.
– Еще раз, – произнес голос, – есть ли здесь кто-нибудь, кто скажет за данника?
Ответом ему было полное молчание и неподвижность. Весь круг замер. Кейт стояла в полумраке арки, дрожа, как замерзший щенок; вдруг она поняла, что отчаянно прислушивается, не появится ли кто-нибудь… что-нибудь… что нарушит безмолвие: вооруженный отряд, галопом въезжающий в ворота, сэр Джеффри, ее отец, магистр Роджер, принцесса Елизавета…
– Еще раз, и в последний раз, – произнес голос, – есть ли здесь кто-нибудь, кто скажет за данника?
Кейт протиснулась между двух факельщиков и выбежала в круг, став рядом с всадником на белой лошади, лицом к серой твари, госпоже и костру.
– Ну… да, – выдавила она через силу и приготовилась к неизбежному.
Но ничего не произошло. Никто не закричал в гневе и изумлении, никто даже головы к ней не повернул. Серая тварь скрывалась в тенях, госпожа таилась под покрывалом, волшебный народец смотрел в землю. Кристофер никак не показал, что заметил ее. Он всё так же держал в руке браслет, отвернув золотую маску к костру, прочь от нее. Стащить его с лошади… но ей хватило одного взгляда, чтобы понять: с равным успехом она могла бы стаскивать с пьедестала конную статую.
– Кристофер, – торопливо заговорила она. – Кристофер, послушай. Сесилия в безопасности. Ее унесли из дома и спрятали. Хватит с тебя этих глупостей.
Лишь серая тварь заговорила в ответ, и слова ее были обращены не к Кейт:
– Данник, данник, не обманывайся, – голос утратил торжественность и теперь звучал ласково и заботливо, не как жрец, но как добрый советник и товарищ. – Не слушай, не оглядывайся влево и вправо, сосредоточь свой разум на том, что ты избрал, помни о зароках. В прежние дни владыка земель за время предсмертия проходил через множество испытаний, и одним из них могло быть испытание воли, чтобы проверить, не покинут ли его под конец мужество и сила. Большего я тебе сказать не могу, ибо этого не дозволяется, но мне разрешено задавать вопросы. Что ты слышишь? Голос, который пытается отвлечь тебя от цели? Чей это голос? Друга? Кого-то из тех, кто тебе знаком? Кого-то, кому ты доверяешь? Но точно ли ты знаешь, кто говорит с тобой? Наше племя легко меняет обличия, мы можем принять любой вид и подделать любой голос. Знаешь ли ты…
Вопросы, раздраженно подумала Кейт. Ну почему даже сейчас эта тварь не может попросту соврать, как честный человек?
– Кристофер, если ты думаешь, что я не… – возмущенно начала она, но голос серой твари зазвучал прежде, чем она закончила предложение. Какому бы странному обычаю они не следовали, он явно требовал, чтобы спорщики говорили по очереди, не перебивая, а ее очередь уже прошла.
– Разве можешь ты знать, что слышал настоящий голос, что в тебе не говорит твой собственный страх перед огнем? В разуме звучит множество голосов, и самый громкий из них может быть лишь обманкой, порожденной страхом или надеждой. Тебе нет нужды повторять мне, что ты услышал, я и так знаю. Сколько раз ты от чистого сердца желал, чтобы девочка оказалась в безопасности, чтобы ее вынесли из замка и спрятали, и тогда ты сможешь прорваться сквозь сетку, проложить себе путь к выходу и скрыться? Сколько раз тебе мнилось, что так и произошло, а затем ты просыпался и понимал, что то был всего лишь сон? Но то, что ты сейчас видишь перед собой, – не сон. Ты не спишь. Ты хоть сейчас можешь развернуть лошадь и выехать прочь из круга, и никто из нас даже пальцем не шевельнет, чтобы остановить тебя. Но уйдешь ли ты? Снова подведешь брата и уйдешь? Оставишь девочку платить дань и уйдешь? Будешь жить с этим воспоминанием всю свою жизнь? Или же решительно пойдешь к цели?
Костистая рука странным волнообразным движением указала на костер. И тут же словно по команде все обитатели Холма подняли руки и повторили этот жест, и пламя их факелов взметнулось и затрепетало на ветру. Сначала тихо, а потом всё громче и громче они начали топать о землю, факелы то опускались, то взмывали вверх, весь круг пустился в пляс. Не тот дикий веселый пляс, как вокруг дубового дерева, нет, сейчас они двигались со свирепым осознаваемым пылом, факелы чертили в воздухе узоры, которые то расходились, то вновь сливались воедино, все быстрее и быстрее, образуя огненную сеть, которая ловила сердце и непреодолимо тянула его к зовущему голосу. Даже Кейт, сама того не осознавая, шагнула к костру, а ведь ей не приходилось все девять недель предсмертия слушать этот голос и приучать себя к мысли, что надо будет ответить на призыв.
– Иди, – велел голос.
Кекйт в ужасе и отчаянии взглянула на Кристофера и вдруг поняла, что пусть хотя бы на одно мгновение, но ей удалось достучаться до него. Он по-прежнему хранил молчание, не смотрел на нее и не отрывал взгляда от костра, золотая маска оставалась всё такой же бесстрастной, а левой рукой он всё так же пытался снять браслет с правой. Остальное его тело словно застыло и было так напряжено, словно его тянули в разные стороны две равные, но противоположные силы, и ни одна из них в этом соперничестве не могла взять верх. Не было в его неподвижности ни отстраненности, ни смирения. Правая рука сжимала браслет с такой силой, что тяжелый металл начал проминаться под его пальцами.
– Кристофер, Кристофер, не шевелись, – взмолилась она. – Больше от тебя ничего не требуется, только не шевелись пока, не двигайся. Скоро всё закончится. Сэр Джеффри уже рядом. Он спешит сюда. Разве ты не помнишь? Рэндал добрался до него давным-давно, он обо всем знает и придёт.
Серая тварь приподняла призрачную голову, и пляска замерла.
– Давным-давно? – прошелестел голос. – Тогда почему он ещё не здесь? Спроси себя, данник. Веришь ты в глубине души, что он придет? С чего бы? Разве он когда-нибудь искренне заботился о тебе? С чего бы? Кто убил его мать? Кто разрушил жизнь его отца? Кто ненавидел его жену? Кто потерял его дочь? Разве не было так, что до сих пор ты причинял всем, кого ты любишь, лишь горе и обиду? Откуда тебе знать, не принесешь ли ты новые огорчения, если сейчас уйдешь? Одно твое решение, и ты навеки свободен. Почему нет? Для чего тебе жить? Что у тебя…
Он говорил, и волшебный народец поддержал его, на этот раз не криком и не пением, но долгим, непрерывным, невыносимым стоном, который отдался в теле Кейт холодной дрожью, словно змея скользнула. Стон мешался со словами серой твари, искажал и размывал их, так что Кейт даже показалось, что они исходят откуда-то из глубины ее собственного тела, а затем – что она слышит другой голос, голос своей матери: «Ступай прочь, дитя, видеть тебя не могу»; голос старой няньки: «Ну же, госпожа Катерина, не всем же быть такими милыми, как ваша сестра»; даже нежный плач Алисии: «Ох, Кейт, Кейт, как же я хочу, чтобы ты была такой же, как я! Правда хочу!» В следующее мгновение все звуки угасли и растворились в безголосой мучительной тоске, которая сдавила ей сердце не хуже невыносимого ощущения нависающей земли и камня, как в приступе тягости, – а затем ее охватил стыд, и все мысли вернулись к Кристоферу. Если с ней такое творится, каково же сейчас ему?
– И ты освободишься от стыда и страха, – тихо повторяла серая тварь. – Одно решение, и ты освободишься от них, навеки освободишься. Более того: смерть принесет тебе славу, она докажет твое достоинство, которое даже твоему брату придется признать. Для чего еще тебе жить? Спроси себя, данник. Для чего еще тебе жить?
– Имение, – сказала Кейт.
– Имение? – впервые голос заколебался, произнес слово с запинкой, и Кейт с короткой вспышкой гордости поняла, что в чем бы Кристофер им ни признался, об имении он не сказал.
– Да, имение, – заторопилась она. – И деревня, и дом, и канавы для осушения, и яблочный сад, и маслобойня, – она перечисляла всё, что только приходило в голову, словно старалась заделать дыру в дамбе теми камнями, которые первыми попадались под руку. – Ты же так и не решил, где хочешь построить новую маслобойню.
Но серая тварь моментально оправилась от оплошности.
– Имение? – ровно спросил голос. – Для тебя? Что за судьба для мужчины? Провести всю жизнь, закапывая в грязь прошлогоднюю гниль, чтобы следующей весной закопать гниль этой осени? Разводить животных ради пахоты и еды? Самому плодиться, как животное, растить сыновей, чтобы они служили тем, кто сильнее, и погибали ради их прихотей? Построить дом, который разрушит ураган или сожжет дурак со свечкой в руке? Оберегать и лелеять тех, кто даже спасибо тебе не скажет? И всё это время надеяться лишь на то, что умрешь в старости, превратившись в слабоумный мешок костей, пуская слюни на пуховой перине? Нет, молодой господин. Такая жизнь годится для тех, кто рожден быть слугами и посудомойками. Но есть люди, которым суждено иное. Они рождаются великими, и если их величие не проявилось при жизни из-за проклятия или хвори, оно может проявиться в смерти. Почему же ещё ваши поэты сочинили сказку о фениксе, божестве среди прочих птиц, как не потому, что только он способен броситься в священное пламя и сжечь собственную смертность, обратив ее в пустоту?
Голос снова изменился. Он стал громче, ускорился, перешел в торжествующий долгий крик, который взмывал все выше и выше, так высоко, что на мгновение Кейт даже показалось, будто что-то пронеслось мимо нее, золотое чудо, навеки оставшееся неуловимым.
– Когда в прежние дни владыка земель платил дань, его обряжали в золото и драгоценности, словно он был одним из богов, и торжественно сопровождали к этому месту – так народ восславлял и чествовал его, ибо только он обладал достаточным величием духа, чтобы отряхнуть прах земной со своих ног и обрести свободу, стать как бог, на которого он походил.
– Бог? – возмущенно переспросила Кейт. – Ты не слишком-то похож на бога, Кристофер Херон. Скорее уж, ты похож на позолоченный имбирный пряник, знаешь, такой, их еще на ярмарке продают!
Кристофер дернулся.
– Надо же было сказать такое владыке земель в час его предсмертия, – буркнул он. – Только ты и могла додуматься… о Господи!
Он резко вдохнул, будто она его ударила, затем вдруг сорвал с лица золотую маску, и белая лошадь встала на дыбы и возмущенно заржала, когда он с силой дернул за узду, чтобы развернуться. Его собственные светлые волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу, он дышал глубоко и прерывисто, словно только что вынырнул из глубины, но когда он посмотрел на Кейт, глаза его были живыми и гневными.
– О Господи! – снова воскликнул он. – Это была ты! Мог бы и догадаться! Что, во имя всех дьяволов, ты здесь делаешь? Беги! Кейт, дурочка! надоеда! глупая приставучая девчонка! Беги, говорю тебе! Я задержу их.
Даже если бы Кейт и ответила, ответ ее потонул бы в криках волшебного народца, криках гнева, отчаяния и того, что до отвращения походило на неутоленный голод. Круг смешался, превратился в шумную галдящую толпу. Воздух разорвали возгласы, огненные дуги и высокие резкие вопли, похожие на мяуканье морских чаек; волшебный народец побросал факелы и сломя голову понесся в темное ущелье, к Святому колодцу. Широкую полосу травы перед костром усеяли догорающие огоньки. А откуда-то из-за стены долетел новый звук – далекое чистое пение рога.
– Это, должно быть, Джеффри, – Кристофер вытер рукой мокрый лоб и одарил ее кривой улыбкой. – Скажем ему, что он опоздал на представление, а? Быстрее, Кейт! Не стой там разинув рот, как юродивая! Нужно вытащить тебя отсюда, – он уронил помятый браслет в траву и решительно протянул ей руку. – Забирайтесь, леди! Я повезу вас на луке седла.
Но Кейт, к собственному огромному удивлению, обнаружила, что колени ее подгибаются, а тлеющие факелы с ревом обрушиваются во тьму. Кристофер едва успел соскочить с лошади, чтобы подхватить её.
