Признаться, я всегда полагал, что советская военная разведка, при всей жёсткости своих методов, хотя бы документы для нелегалов готовила безупречно. Оказалось, что нет.
В 1939 году Разведуправление Красной Армии отправило в Бельгию двух агентов под видом уругвайских граждан и выдало им паспорта с номерами, идущими строго друг за другом.
Два «незнакомца из Монтевидео», появившихся в Брюсселе с интервалом в несколько недель, при любой, даже самой поверхностной проверке оказались бы связаны навеки.
Но начнём по порядку, уважаемый читатель, потому что эта история заслуживает обстоятельного рассказа.
В феврале 1939 года ленинградца Анатолия Гуревича, двадцати пяти лет от роду, привели в кабинет без вывески и предложили стать кадровым сотрудником Разведывательного управления Красной Армии.
Парень он был бойкий, успел повоевать добровольцем в Испании, где командир подводной лодки С-4 Бурмистров характеризовал его как «дисциплинированного и смелого работника».
Подготовкой Гуревича как нелегала занялся полковник Яков Бронин (к слову сказать, это он в своё время сменил Рихарда Зорге на посту резидента в Китае). Пять месяцев курсов: радиодело, фотодело и поверхностное знакомство с конспирацией по материалам, составленным тем же Брониным.
Гуревич потом вспоминал, что всё, чему его научили на курсах по части встреч с агентурой, в реальной работе оказалось пустым звуком.
Дальше вышло ещё веселее. Первый маршрут заброски, через Турцию, рухнул буквально накануне, потому что турки завернули визу. За несколько часов до отъезда кабинетные стратеги переиграли весь план, и Гуревич превратился в мексиканского художника, который якобы путешествовал по Советскому Союзу и теперь возвращается через пол-Европы.
Беда была в том, что о Мексике свежеиспечённый «художник» не знал ровным счётом ничего, а испанский его отдавал русским акцентом за версту. На любой вопрос в духе «а как там погода в Мехико?» он мог только промычать что-нибудь невразумительное.
Маршрут, как нарочно, проложили через Ленинград (где Гуревич прожил много лет и имел массу знакомых), и на советско-финской границе, на станции Белоостров, нелегал столкнулся с бывшей соученицей по курсам переводчиков. Женщина тут же его узнала. Хороша конспирация, нечего сказать.
Про экипировку разговор отдельный.
По легенде, «мексиканец» объездил Нью-Йорк и другие города, а при нём был единственный чемоданчик, в котором лежали одна смена белья, три пары носков да пара галстуков. Ни фотографий, ни писем, даже завалящей открытки из Москвы не прихватил (а ведь всякий путешественник непременно тащит домой какую-нибудь безделушку).
Попутчики-иностранцы в вагоне сразу покосились, мол, что за турист без багажа?
В Хельсинки, когда Гуревич зашёл в контору Интуриста, швейцар оглядел его и невозмутимо заговорил по-русски, мол, бросьте ломать комедию, всё и так понятно.
А в Париже ждал ещё один подарок от Центра: явочное кафе «Дюспо», куда Гуревич должен был прийти, сесть за условленный столик и заказать чай.
На месте выяснилось, что «Дюспо» уже несколько лет как закрылось, а в его помещении обосновалась закусочная для водителей автобусов, с парой колченогих столов и картёжниками.
Гуревич всё-таки сел, попросил чай, и официант расхохотался, объяснив, что чаем тут не торгуют, берите кофе.
Связник всё же нашёлся, и в Париже «мексиканец» стал «уругвайцем». Ему вручили паспорт на имя Винсенте Сьерра, коммерсанта из Монтевидео.
А вот что Гуревич знал о «своей» стране, стоит процитировать дословно:
«Спустя некоторое время мне была представлена для ознакомления коротенькая справка, написанная от руки на двух страницах одним разведчиком, находившимся в Уругвае очень короткий промежуток времени. В этой справке были указаны две улицы Монтевидео, названия нескольких футбольных команд и подчёркнуто, что население, особенно молодёжь, часто собирается в кафе».
Две улицы и футбольные команды - вот и весь багаж знаний для человека, которому предстояло годами изображать состоятельного уроженца Монтевидео.
Фамилию президента «своего» государства Гуревич назвать не мог, потому что в самом Разведупре на этот счёт согласия не было: одни говорили одно, другие другое. А на закуску Бронин отправил его в Ленинку полистать том Большой советской энциклопедии на букву «У».
Это и была, читатель, вся программа страноведческой подготовки нелегала перед командировкой на несколько лет.
Но это ещё только половина истории.
В Брюсселе Гуревич обнаружил, что он не единственный «уроженец Монтевидео». Рядом, тоже в качестве уругвайского коммерсанта, обосновался другой агент ГРУ Михаил Макаров, он же Карлос Аламо.
Макаров, согласно легенде, тоже родился в Монтевидео и купил предприятие в бельгийском Остенде. Оба явились на регистрацию в бельгийскую полицию в считанные недели друг за другом: два латиноамериканца из одного города, в стране, где уругвайцев до того никто и не видывал.
И вот здесь я прошу внимания, потому что дальше сухие строчки из рассекреченного протокола допроса.
Гуревич показал, что оба паспорта оформлены через уругвайское консульство в Нью-Йорке, один в 1934-м, другой в 1936-м, но при этом шли под номерами 4264 и 4265, один за другим.
Потом их продлевали в Монтевидео, в разное время, и всё равно записи в обоих стояли по порядку, а подписи были одинаковыми. Мало того, уже в Бельгии Центр умудрился продлить оба документа через Париж, хотя ни один иностранец, прописанный в Брюсселе, не стал бы ездить за такой процедурой во Францию. И подписи, разумеется, были опять под копирку, по трафарету.
«Самый поверхностный контроль со стороны полиции должен был вызвать к нам подозрение», - заключил Гуревич, и в его словах нет ни грани преувеличения.
Меня в этой истории поражает даже не сам факт с номерами (хотя и он чудовищен), а масштаб небрежности. Паспорта № 4264 и № 4265 прошли через руки нескольких чиновников в Москве, и ни один не удосужился сверить номера, а подписи штамповали одним трафаретом. Любой бельгийский полицейский, положивший два этих документа рядом, мгновенно понял бы, что перед ним одна контора.
К тому же Макаров, как деликатно выразился Треппер на допросе, «не знал самых элементарных понятий о разведработе, не говоря уже о том, что он не знал ни одного иностранного языка».
Человек, который по легенде был уругвайским коммерсантом, не мог объясниться ни по-французски, ни по-испански, ни на каком другом языке кроме русского.
И это, уж поверьте, был не единичный случай. Агенту под псевдонимом «Берг», женщине, которую отправили в Италию с кубинской легендой, пришлось описывать Гавану «по тому, как я представляла в своём воображении по песням и фильмам».
Она сама признавала: «Общеизвестно, что в природе не существует кубинок с моим цветом волос и лица».
Вот и судите сами, читатель:
государственная машина, тратившая миллионы на разведку, не могла обеспечить своим людям элементарные документы и легенды.
Писем «от родственников из Уругвая» не было (Гуревич просил организовать их присылку, Центр даже этого не осилил), сувениров и фотографий из «родной» страны тоже, а о запасных паспортах на случай войны и говорить нечего. Когда Гуревичу по приезде в Брюссель велели остановиться в гостинице «Эрмитаж», оказалось, что она пять лет как превращена в заведение с сомнительной репутацией.
И вот тут начинается самое удивительное, что при всей этой фантастической халатности Центра Гуревич на месте выкрутился сам. Он быстро вжился в роль богатого латиноамериканца, стал появляться в ресторанах и на скачках, поступил в Свободный университет Брюсселя, завёл влиятельные знакомства.
«Среди моих друзей был племянник губернатора Фландрии, - вспоминал он. - Я снял шикарную квартиру в престижном районе города, посещал светские вечера. Всё это подтверждало легенду».
Сосед по дому, чешский миллионер Зингер, собираясь эмигрировать в Америку, передал ему деловые связи и попросил присмотреть за дочерью Маргарет.
Маргарет Барча стала гражданской женой Гуревича (она-то была уверена, что влюблена в уругвайца Винсенте), и вместе они создали акционерное общество «Симекско» с филиалами по всей Западной Европе. Главным заказчиком фирмы стал вермахт. Прибыль за год превысила полтора миллиона франков, и, по иронии судьбы, немцы сами оплачивали содержание советской разведывательной сети, направленной против них.
— Слушай, а документы наши вообще кто-нибудь проверял? - спросил как-то Макаров, нервно вертя в руках свой уругвайский паспорт.
Гуревич поглядел на него и пожал плечами.
— Повезло пока. Молись, чтобы бельгийская полиция и дальше смотрела в другую сторону.
(Диалог реконструирован, но суть верна: Гуревич неоднократно указывал Центру на смертельную опасность, а в ответ получал молчание.)
Между тем Макаров сидел на конспиративной вилле на улице Атребат, 101, и стучал на ключе каждый вечер, иногда по многу часов подряд. Центр требовал ежедневных передач и не менял волны и позывные месяцами, что, само собой, облегчало немецким пеленгаторам работу.
Гуревич слал в Москву письма о провальном состоянии конспирации, указывал, что нельзя держать столько агентов на связи друг с другом, что принцип вербовки через еврейскую секцию бельгийской компартии порочен (люди, которые и без того вынуждены прятаться от оккупантов, удваивают риск провала).
Посылал доклады через курьера Большакова, просил лично передать начальнику ГРУ.
«Никаких указаний от Главразведупра не последовало», - констатировал он потом с горечью, которую не смог скрыть даже протокольный язык допроса.
А ведь решение напрашивалось, и нелегалы нашли его сами, без всякой помощи Москвы.
«Впоследствии мы отказались от документов, присылаемых Главразведупром, и старались сами, на месте, приобрести нужные документы», - показал Гуревич.
Специалистом по этой части в Бельгии был Авраам Райхман, который ещё до войны изготавливал поддельные паспорта для еврейских беженцев из Германии. Через него Треппер после оккупации превратился из «канадца Миклера» в «бельгийца Жана Жильбера», а Гроссфогель получил документы на имя Пипера. Контрабандисты и подпольные мастера фальшивых бумаг оказались надёжнее, чем целый аппарат Главного разведывательного управления Красной Армии (забавно и грустно одновременно: подпольные умельцы делали работу лучше, чем государство).
А потом везение кончилось.
В ночь на тринадцатое декабря 1941 года зондеркоманда «Красная капелла» совершила налёт на виллу по улице Атребат. Макарова взяли вместе с рацией и шифрованными текстами, которые радисты не успели уничтожить.
Накануне из Парижа зачем-то приехал Треппер и, не предупредив Гуревича, созвал на виллу всю брюссельскую резидентуру. Сам Треппер чудом ушёл, представившись «продавцом кроликов», но Макаров, шифровальщица Софи Познанская и радист Давид Ками были схвачены.
Треппер появился у Гуревича утром, бледный, и сообщил, что на вилле была облава, радисты взяты, а ему удалось уйти, назвавшись торговцем кроликами. Гуревич не стал задавать лишних вопросов, послал за Маргарет, и через час они уже покинули квартиру, не прихватив даже смены одежды: чемоданы привлекли бы внимание соседей.
Макаров не выдержал допросов и выдал шифр, и тут обнаружилась вся глубина московской бесхозяйственности: Центр когда-то приказал Гуревичу передать свой код берлинскому радисту Шульце, а потом обучить тому же шифру агента в Швейцарии Радо.
Теперь, получив ключ к шифру от Макарова, немцы смогли прочесть перехваченные радиограммы за несколько месяцев. В одной из них нашлось прямое указание Москвы: выйти на связь с Шульце-Бойзеном, офицером люфтваффе и антифашистом. Так от одного провала в Брюсселе потянулась ниточка в Берлин, а оттуда по всей Европе. Паннвиц, допрошенный уже в Москве, резюмировал, что Аламо был знаком чуть ли не со всей резидентурой, и одного его ареста хватило, чтобы повалить всю конструкцию.
Гуревич с Маргарет прожили на свободе в Марселе ещё одиннадцать месяцев. Девятого ноября 1942 года их арестовали. В берлинской тюрьме Кент оказался в одном блоке с немецкими антифашистами, арестованными благодаря перехваченному шифру Макарова.
Шеф зондеркоманды Карл Гиринг разложил перед Гуревичем перехваченные радиограммы и предложил не торопиться, мол, умереть он всегда успеет. Гуревич молчал. У него не было сигнала тревоги для Москвы; в шифре, который им выдал Центр, не предусмотрели условных знаков на случай работы по принуждению.
И здесь он совершил нечто, чего не удавалось ни одному разведчику до него: находясь в плену у гестаповцев, Гуревич завербовал руководителя зондеркоманды Хейнца Паннвица, сменившего Гиринга, а заодно его секретаршу и радиста.
В июне 1945 года специальный самолёт из Парижа доставил в Москву самого Паннвица, чемоданы с архивом гестаповской зондеркоманды и Гуревича, который всё это организовал.
На аэродроме их окружили сотрудники СМЕРШ и арестовали всех, включая Гуревича. Мемуары Треппера «Большая игра», написанные уже в эмиграции, возложили вину за провал «Красной капеллы» именно на Кента.
Гуревич провёл в советских тюрьмах и лагерях в общей сложности около двенадцати лет, и реабилитировали его только в июле 1991-го, когда ему шёл семьдесят восьмой год.
О Маргарет он узнал, что она пережила заключение, но ушла из жизни в 1985-м, так и не дождавшись встречи. Их общий сын Мишель нашёлся в Испании.
А паспорта с номерами 4264 и 4265 так и остались лежать в рассекреченных документах, в справке, которую начальник СМЕРШа Абакумов направил начальнику ГРУ Кузнецову 27 октября 1945 года, аккуратно подшитым свидетельством того, как кабинетная небрежность людей, никогда не рисковавших собственной жизнью, ставила под удар жизни тех, кого они отправляли за кордон с одним чемоданчиком, одной парой белья и справкой про футбольные команды Монтевидео.