Галина Петровна никогда не приезжала без звонка.
За восемь лет — ни разу. Это было её правило, она сама его придумала и сама же соблюдала. «Я не та свекровь, которая ходит проверять». Говорила это при каждом удобном случае, и я честно была ей за это благодарна. У нас был мир. Не близость, но мир. И этого хватало.
В субботу в полдень в дверь позвонили.
Я шла открывать в старых трениках и футболке Серёжи, на кухне стояла немытая сковородка, Маринка орала в детской, потому что я не дала ей телефон, и я думала: кто вообще ходит в гости в субботу в двенадцать, не предупредив.
Открыла.
Галина Петровна стояла на пороге с большой клетчатой сумкой и смотрела на меня так, как будто я была незнакомым человеком, которому она не знает, протянуть руку или нет.
Я её не сразу узнала. Честно.
Она как-то стала меньше ростом. Или мне так показалось. Всегда была такая — прямая, волосы уложены, в любой ситуации выглядит как человек, у которого всё под контролем. А тут стояла в старом плаще, который я раньше не видела. Волосы не крашены, у корней седина пальца на два. И лицо. Не заплаканное. Просто очень устала. Так устала, что даже скрывать сил не было.
— Галина Петровна? — говорю. — Что случилось?
— Ничего, — говорит. — Можно зайти?
Я убрала сковородку, быстро сказала Маринке что-нибудь нейтральное, не помню что, закрыла дверь в детскую. Поставила чайник.
Галина Петровна сидела за кухонным столом и держала сумку на коленях. Не поставила на пол. Просто держала.
Серёжи дома не было — уехал с утра к другу, какие-то гаражные дела, должен был вернуться к вечеру.
Я не позвонила ему сразу. Не знаю почему. Наверное, почувствовала, что она приехала не к нему.
— Чай будете?
— Буду.
Молчание. Чайник шумел. Маринка затихла в детской, значит, нашла себе занятие.
— У вас что-то с Виктором Андреевичем? — спрашиваю осторожно.
Виктор Андреевич — свёкор. Они с Галиной Петровной женаты тридцать семь лет.
— Нет, — говорит. — С ним всё хорошо.
Пауза.
— Мы разводимся.
Я поставила кружку не туда — мимо блюдца. Чай плеснулся на стол, я потянулась за тряпкой, и руки у меня при этом немного не слушались, потому что я не понимала, что только что услышала.
— Разводитесь?
— Да.
— Вы… подождите. Вы серьёзно?
— Серьёзно, Оля. Я не приехала бы иначе.
Я вытерла стол. Налила чай нормально. Села напротив.
Галина Петровна наконец поставила сумку на пол. Обхватила кружку обеими руками. У неё на правой руке кольцо — я это машинально отметила — обручальное, которое она не снимает никогда. Было. Сейчас его не было.
На пальце светлая полоска кожи, незагорелая.
Она рассказывала минут сорок. Я не перебивала.
История была не про измену. Я ждала измены — у всех в такой ситуации первая мысль про измену. Нет.
Виктор Андреевич три года назад вышел на пенсию. Галина Петровна работала ещё год, потом тоже. И что-то пошло не так. Медленно, незаметно. Они оказались вдвоём в квартире на целые дни, без работы, без структуры, без того, что раньше держало их по отдельным орбитам. И выяснилось, что они не умеют быть вместе столько времени. Не умеют и — это она сказала прямо, глядя мне в глаза — не хотят учиться.
— Мы вежливые чужие люди, — говорит. — Мы всю жизнь были вежливыми чужими людьми. Просто пока работали, этого не было видно.
Я не знала, что на это отвечать.
— Но вы же… столько лет.
— Да. Столько лет.
— И что теперь?
Она пожала плечами. Первый раз за всё время — как-то по-детски, одним плечом.
— Я сняла квартиру. Небольшую, на Садовой. Перевезла часть вещей.
— Когда?
— В четверг.
Я сидела и пыталась уложить в голове: она сняла квартиру в четверг, а в субботу приехала ко мне. Не к подруге, не к сестре — у неё есть сестра в Воронеже. Ко мне. К невестке, с которой у нас мир, но не близость.
Спросила напрямую:
— Почему ко мне? Серёжи же нет дома.
Галина Петровна посмотрела на меня поверх кружки.
— Я знаю. Я специально приехала, пока его нет.
Долгая пауза.
— Ему я скажу сама. Мне нужно было сначала… не знаю. Где-то побыть. Не одной, но и не там, где надо объяснять и успокаивать. Ты не будешь меня успокаивать?
— Нет, — говорю. — Не буду.
— Вот. Поэтому ты.
Маринка вышла из детской с видом человека, которому скучно и который хочет привлечь внимание. Увидела бабушку, обрадовалась — подбежала, залезла к ней на колени. Галина Петровна её обняла. Закрыла глаза на секунду.
Маринка, четыре года, ничего не чувствует — спрашивает:
— Баба Галя, ты плакала?
— Нет.
— А почему глаза красные?
— Пылинка попала.
— А куда?
— В глаз.
— В какой?
— Марина, — говорю я, — иди принеси бабушке вот ту подушку с дивана. Ей сидеть неудобно.
Маринка ушла. Галина Петровна чуть выдохнула.
— Спасибо, — тихо.
Серёжа приехал в восемь вечера.
Мать сидела в гостиной и смотрела какой-то сериал с Маринкой — они обе уже были в пижамах, Маринка вырубилась у неё под боком. Серёжа зашёл, увидел мать, удивился. Посмотрел на меня. Я покачала головой — потом.
Он не стал спрашивать при ребёнке. Отнёс Маринку в кровать. Вернулся.
— Мам?
— Садись, — говорит Галина Петровна. И выключила телевизор.
Я ушла на кухню. Закрыла дверь. Стояла у окна и слышала только интонации — его сначала удивлённый голос, потом долгое молчание, потом её, ровно и устало.
Посуду мыла очень медленно. Дольше, чем надо было.
Когда я вышла, Серёжа сидел на диване с таким лицом, как будто ему только что сообщили что-то, во что он ещё не верит. Галина Петровна рядом. Смотрела не на него — в стену. Держала пустую кружку.
Серёжа поднял на меня глаза.
— Ты знала?
— С полудня знаю.
— И не позвонила.
— Она попросила.
Он кивнул. Медленно. Ещё раз посмотрел на мать. Потом встал, взял у неё из рук кружку, пошёл на кухню. Слышно было, как чайник включил.
Галина Петровна проводила его взглядом. Потом посмотрела на меня.
— Он расстроен, — говорит.
— Да, — говорю.
— Пройдёт?
— Не знаю. Это его родители.
Она кивнула.
— Да. Его родители. Это всегда сложнее, чем кажется снаружи.
Она осталась ночевать. Постелили ей на раскладном кресле — больше некуда. Утром встала раньше всех, сварила кашу Маринке, помыла за собой чашку.
Уходя, остановилась в прихожей. Долго застёгивала пуговицы на плаще.
— Оля, — говорит, не оборачиваясь.
— Да.
— Ты хорошая невестка. Я, наверное, редко это говорила.
Я не нашлась что ответить. Пока думала — она уже открыла дверь.
Клетчатая сумка, прямая спина. Поседевшие корни.
Дверь закрылась.
Серёжа вышел из спальни, встал рядом. Мы постояли вдвоём в прихожей, смотрели на закрытую дверь.
— Ты как? — спрашиваю.
— Не знаю ещё, — говорит.
Маринка закричала с кухни, что каша остывает.
Мы пошли.
