Быть женщиной — это искусство.
Искусство превращать будни в праздник, серость — в краски, а одиночество — в жизнь. Это дар принимать мир сердцем и возвращать его обратно, наполненным любовью.
А ещё женственность — это тайна. Загадка, которую хочется разгадывать вечно. В ней есть и капризный ветер перемен, и глубина океанского штиля. Женщина умеет быть одновременно и дерзкой, как апрельская капель, и застенчивой, как ландыш в тени.
Так пусть же в этот день, когда зима уступает дорогу весне, каждая из нас почувствует себя той самой единственной, ради которой написаны все стихи о любви, положенные на музыку возвращения первых птиц — волшебную музыку пробуждающегося Мира.
Булат Окуджава
Начинается чаепитье.
Поднимая чашки свои,
хлещут красные черепицы
от зари голубые чаи.
Эта мартовская работа
всё меняет за пять минут:
голубые капельки пота
по оконным стеклам бегут.
Птицы первые распевают.
Рушь, погода, сугробы! Рушь!
Слышно — новые поспевают
самовары солнца и луж.
Пей, земля! Мостовые, пейте!
Пейте сладкое то питье.
Вам на белом весеннем свете
без того питья не житье.
И, усталый, больной и хрупкий,
оседает снег на заре.
Поднимайте чашки и кружки!
Чаепитье у нас на дворе!
Март: от права голоса — к праву быть весной
Есть у этого праздника удивительная судьба. Он начинался с ветра перемен, с требований, с женских голосов, сливающихся в один настойчивый хор. Сто с лишним лет назад женщины вышли на улицы, чтобы заявить: мы хотим работать. Мы хотим выбирать. Мы хотим быть услышанными.
История — дама серьезная, она любит факты, даты, резолюции. Но у истории есть и душа. И душа этого праздника оказалась куда больше, чем его «политическая форма».
Время сделало то, что умеет только время: оно переплавило борьбу в нежность, лозунги — в поздравления, а митинги — в мимозы.
И сегодня 8 марта — это уже не столько напоминание о прошлом, сколько предчувствие будущего. Это день, когда мир, уставший от зимней спячки, смотрит на женщину и узнает в ней Возрождение.
Весенняя пора Возрождения — настоящее чудо. Еще вчера казалось, что холод будет вечно, а сегодня воздух пахнет талым снегом и надеждой.
Есть в женщине то же, что и в весне: способность возвращаться. После самой долгой зимы, после самых чёрных дней, после всего, что, казалось бы, кончилось навсегда — она приходит, и мир оттаивает.
Весна не стучится, она просто входит — и лёд, ещё вчера казавшийся вечным, становится водой, становится ручьями, становится дыханием земли. Там, где есть женщина, холод отступает сам собой, без боя, без слов.
Они обе Женщина и Весна сотканы из одного света — того самого, что заставляет набухать почки на, казалось бы, уснувших навсегда ветках. Того самого, от которого снег теряет свою ослепительную белизну и становится влагой, питающей корни.
Весна не спрашивает у зимы позволения стать весной — она переступает порог, и всё, что спало, просыпается. Всё, что молчало, запевает. Всё, что ждало, начинает верить.
Так и женщина. Она не просит разрешения быть собой. Она приходит и мир, ещё вчера серый и плоский, вдруг обретает глубину. Вдруг оказывается, что без её взгляда утро было бы просто временем суток. Без её голоса тишина была бы пустотой. Без её рук дом был бы просто стенами.
В ней та же тайна, что в мартовском рассвете: ты смотришь и не можешь объяснить, отчего на душе так легко. Деревья всё те же. Небо всё то же. Но что-то случилось. Что-то неуловимое, необъяснимое, единственно важное.
Случился свет.
Женщина и есть этот свет. Тихий. Тёплый. Живой. Тот, при котором печаль становится глубиной, радость становится музыкой, а жизнь — настоящей.
Капель без неё была бы просто шумом воды.
Улыбка без неё была бы просто движением губ.
А мир без неё был бы просто миром — правильным, но пустым.
И пока есть Женщина, весна будет возвращаться. Всегда. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Просто потому, что так устроен свет.
Сергей Есенин
Прячет месяц за овинами
Жёлтый лик от солнца ярого.
Высоко над луговинами
По востоку пышет зарево.
Пеной рос заря туманится,
Словно глубь очей невестиных.
Прибрела весна, как странница,
С посошком в лаптях берестяных.
На берёзки в роще теневой
Серьги звонкие повесила
И с рассветом в сад сиреневый
Мотыльком порхнула весело.
Весна — не только время года, это ещё и время жизни.
И у женщины, как у весны, есть свой возраст — от первого робкого лучика до полного, щедрого цветения.
Девочка — первый подснежник
Она появляется на свет — и вместе с нею в мир входит нежность. Не та, что потом будет осознанной и зрелой, а та, первозданная, из которой всё только начинается.
В ней ещё всё обещание, всё «потом», всё то, чему лишь предстоит случиться. Она ещё не знает ни слова «женщина», ни слова «весна», но она уже и есть весна — только самая первая, самая робкая, ещё не распустившаяся, но уже живая.
Не сама весна даже, а только весть о ней. Первая проталина среди ещё крепкого, но уже уставшего снега. Маленький оттаявший кусочек тёплой земли, на котором уже завтра может что-то вырасти.
Девочка-Весна ещё окружена зимой — той зимой, что была до неё, тем холодом, что не хочет уходить. Но она уже здесь,а значит зиме осталось царствовать недолго.
В её ладошках умещается всё счастье мира — хоть и ладошки ещё так малы. В её глазах — целое небо, потому что глаза ещё не научились закрываться от мира и всё, на что она смотрит, становится лучше. Даже самая простая вещь, попавшая в поле её взгляда, вдруг оказывается чудом.
Потому что она сама — чудо, просто ещё не знает об этом.
И в этом, может быть, главный секрет её света. Она не старается быть хорошей, не пытается нравиться, не ищет одобрения. Она просто есть — дышит, растёт, удивляется, верит. И от одного того, что есть эта юная Весна, хочется жить дальше. Хочется делать мир лучше — чтобы ей было в нём хорошо. Хочется быть добрее — чтобы она не узнала зла слишком рано.
Хочется верить — чтобы её вера в хорошее осталась с ней навсегда.
Девочка-Весна — самый первый, ещё робкий звук, с которого начинается вся музыка женщины. Та первая нота, без которой не сложится потом ни одна песня. Та первая капля, с которой начинается море.
Она просто стоит на пороге жизни, маленькая, беззащитная, но уже бесконечно сильная. И смотрит на мир так, словно мир только что создан и создан он для неё.
Федор Тютчев
Зима недаром злится,
Прошла ее пора —
Весна в окно стучится
И гонит со двора.
И все засуетилось,
Все нудит Зиму вон —
И жаворонки в небе
Уж подняли трезвон.
Зима еще хлопочет
И на Весну ворчит:
Та ей в глаза хохочет
И пуще лишь шумит…
Взбесилась ведьма злая
И, снегу захватя,
Пустила, убегая,
В прекрасное дитя…
Весне и горя мало:
Умылася в снегу
И лишь румяней стала
Наперекор врагу.
Девушка — апрельский дождь
Апрель — время противоречий — месяц, который не знает, чего хочет. То заплачет тёплым, почти летним дождём, то рассмеётся таким солнцем, что снег бежит ручьями, то вдруг нахмурится, вспомнит о зиме и бросит в лицо прохожим горсть колючей крупы. И в этом вся она — девушка на пороге своей настоящей жизни.
В каждом движении девушки-Весны — то детская непосредственность, то вдруг такая глубина, от которой становится не по себе. Она и сама ещё не знает, какая она, и примеряет себя, как новые платья: то одно, то другое, то третье.
И в каждом — хороша, и ни одно — не подходит ей, не до конца — она.
Но в Девушке-Весне уже есть всё сразу. И та безоглядная вера в чудо, которая бывает только в детстве. И первые сомнения, первые вопросы без ответов, первая грусть. Она уже носит в себе тайну — ту самую, женскую, которая делает женщину женщиной. Но носит её пока неумело, как первую драгоценность: то спрячет глубоко, то вдруг достанет и покажет свету, сама пугаясь своей смелости.
Девушка-Весна ещё не знает, какая она сильная. Ей кажется, что мир огромен, а она в нём — маленькая, почти незаметная. Что ветер сломает её, что холод заставит замереть, что чужая воля согнёт. Но это только кажется. Потому что на самом деле — всё наоборот.
Этот мир помещается в её сердце. Весь целиком. Со всеми городами и дорогами, со всеми людьми, которых ей ещё предстоит встретить. Просто она пока не знает об этом. Не проверяла. Не решалась.
Какая же она прекрасная в этом незнании! В том, как щурится от солнца, в том, как смеётся — громко, на всю улицу, будто смех её принадлежит не ей одной, а всему миру. В том, как плачет — впервые по-настоящему, от первой настоящей боли, и слёзы её падают на землю и становятся тем самым апрельским дождём, после которого лед тает быстрее.
Девушка-Весна — обещание, которое уже начинает сбываться. Та самая первая страница книги, которую только открыли, и ещё непонятно, о чём она будет, но уже ясно — не оторваться. Она — утро, которое ещё не знает, каким станет день. Будет ли он ясным или пасмурным, тихим или ветреным, счастливым или печальным. Утро наступает, чтобы день случился. Так и она просто живёт, просто дышит, просто верит — и от её веры весь мир вокруг становится чуточку добрее, светлее, мир становится настоящим.
И кто-то, глядя на неё сейчас, вспомнит себя. А кто-то — увидит будущее. А кто-то просто остановится посреди улицы, проводит её взглядом и подумает:
«Как же всё-таки хорошо, что на свете есть Весна».
Константин Фофанов
Шумят леса тенистые,
Тенистые, душистые,
Свои оковы льдистые
Разрушила волна.
Пришла она, желанная,
Пришла благоуханная,
Из света дня сотканная
Волшебница-весна!
Полночи мгла прозрачная
Свивает грёзы мрачные.
Свежа, как ложе брачное,
Зелёная трава.
И звёзды блещут взорами,
Мигая в небе хорами,
Над синими озёрами,
Как слёзы божества.
Повсюду пробуждение,
Любовь и вдохновение,
Задумчивое пение,
Повсюду блеск и шум.
И песня сердца страстная
Тебе, моя прекрасная,
Всесильная, всевластная
Царица светлых дум.
Женщина — майский сад
А потом однажды наступает май. Не тот, что в календаре, с праздниками и выходными, а внутренний, тихий, который женщина узнаёт по одному ей ведомому признаку: она вдруг останавливается посреди дня, посреди обычных дел, посреди суеты — и понимает каждой клеточкой, каждым вздохом:
Я есть. Я состоялась. Я цвету.
И это чувство не похоже ни на что другое.
Оно звучит ровно и глубоко, как виолончель в большом зале.
Оно не требует подтверждений — оно само себе и свидетель, и награда.
Оно не ищет зрителей — но те, кто рядом, невольно замирают, потому что рядом с такой женщиной становится светлее, тише, надёжнее.
В Женщине-Весне теперь соединилось всё, и кем она была когда-то, никуда не ушло — оно просто заняло свои места, выстроилось в ту единственную гармонию, которая и называется зрелостью.
В ней живёт та самая девочка с её первой, ещё бессознательной нежностью — но теперь нежность эта стала мудрее, женщина знает, кому и когда дарить её. В ней живёт и та девушка с её апрельской дерзостью, с её готовностью броситься в омут, с её верой в невозможное — но теперь дерзость эта стала тише, она та самая сила, которая позволяет не сломаться, когда, кажется, сломаться легче всего.
И ещё в Женщине-Весне есть то, что не купишь ни за какие деньги, чему не научишься ни по каким книгам. Глубина. Та самая, что приходит только с опытом, только через боль, только через потери и обретения. Та, что делает взгляд женщины — особенным.
У девочки глаза сияют, у девушки — горят, у женщины — светят. Ровно, тепло, успокаивающе. Потому что она уже знает.
Она уже знает цену слезам — и поэтому не плачет по пустякам. Но если плачет — значит, действительно стоит. Знает цену молчанию — и поэтому не тратит слов на пустое. Но если говорит — каждое слово ложится в самое сердце. Она умеет ждать — не суетливо, не тревожно, а так, как умеет ждать земля, в которую брошено зерно: спокойно, доверчиво, зная, что оно взойдёт непременно. Женщина умеет прощать — не унижая, не напоминая, не ставя условий, а просто потому, что носить обиды тяжелее, чем отпустить их на волю.
Сколько же в ней света! Столько, что хватило бы осветить целый город — все его улицы, все дома, все тёмные углы. Но она не тратит свет понапрасну и светит тихо. Для своих. Для тех, кто пришёл к ней не с улицы, не мимоходом, а кто остался.
Для дома, который без неё был бы просто стенами. Для детей, для которых она целый мир. Для мужчины, который без неё был бы просто сильным, но не знал бы, зачем эта сила нужна.
Женщина в расцвете — это сад. Не тот, что только зацветает, обещая плоды, и не тот, что уже отдал всё и готовится к покою. А тот самый, благословенный майский сад, где всё случается одновременно.
Где ещё цветут яблони — белые, нежные, головокружительные. Где уже завязываются первые плоды — зелёные, маленькие, но твёрдые, в которых уже угадывается будущая сладость. Где первая трава такая мягкая, что хочется разуться и пройтись босиком. Где воздух такой плотный от запахов, что от него кружится и хмелеет голова.
В этот сад нельзя войти и остаться прежним. Потому что он — живой. Он дышит. Он помнит. Он знает, что такое заморозки и что такое засуха.
Но он выстоял — и теперь цветёт и плодоносит одновременно.
И каждый, кто войдёт в этот сад — друг ли, любимый ли, случайный ли прохожий, которому повезло забрести, — выйдет другим.
Кто-то унесёт в ладонях яблоневый цвет и будет хранить его в памяти долгие годы. Кто-то сорвёт плод и удивится, какой же он сочный, какой живой. А кто-то просто постоит под ветвями, вдохнёт поглубже, закроет глаза — и задумается вдруг, зачем он вообще живёт на этом свете. Для каких добрых дел.
Афанасий Фет
Пришла, — и тает всё вокруг,
Всё жаждет жизни отдаваться,
И сердце, пленник зимних вьюг,
Вдруг разучилося сжиматься.
Заговорило, зацвело
Всё, что вчера томилось немо,
И вздохи неба принесло
Из растворённых врат эдема.
Как весел мелких туч поход!
И в торжестве неизъяснимом
Сквозной деревьев хоровод
Зеленоватым пышет дымом.
Поёт сверкающий ручей,
И с неба песня, как бывало;
Как будто говорится в ней:
Всё, что ковало, — миновало.
Нельзя заботы мелочной
Хотя на миг не устыдиться,
Нельзя пред вечной красотой
Не петь, не славить, не молиться.
Та, что хранит весну
А потом приходит время, которое не сразу замечаешь. Оно не стучится, не объявляет о себе — просто однажды женщина ловит себя на том, что уже не рвётся вперёд, не ищет себя, не догоняет уходящие поезда. Она вдруг останавливается посреди бега — и понимает, что бежать уже не нужно.
Потому что всё уже здесь. Всё уже сбылось. Всё уже есть.
И это не усталость, нет. Это другое. Это та самая глубокая, тихая вода, которая не волнуется, потому что ей нечего доказывать волнам. Это та самая тишина, в которой вдруг начинаешь слышать самое главное — то, что тонуло в шуме суеты долгие годы.
В Хранящей Весну больше нет этой суеты. Совсем. Она не доказывает — зачем? Кому? Всё, что нужно было доказать, уже доказано, и жизнь приняла это без лишних слов. Женщина не требует, не борется понапрасну — потому что научилась отличать битвы, которые стоит вести, от тех, что выматывают душу и не стоят ничего.
Женщина-Хранящая Весну просто есть. И в том, какая она есть, открывается вдруг такая полнота бытия, какой не было ни в одном из прежних периодов.
Посмотрите на взрослую женщину, когда она сидит у окна с чашкой чая или когда просто смотрит куда-то вдаль, где небо встречается с землёй. В её присутствии всё становится на свои места. Тревоги утихают. Сомнения рассеиваются.
В её глазах — все вёсны, которые она прожила. Все до одной. Та, первая, когда она сама была подснежником. Та, апрельская, когда мир казался огромным, а сердце — бездонным. Та, майская, когда она цвела так, что замирали прохожие. Все они не ушли — они просто собрались в её взгляде, сделали его глубоким, как море, и тёплым, как вечернее солнце над этим морем.
Через неё жизнь приходит в мир. Через неё любовь становится реальностью — не идеей, не отвлеченными стихами или красивыми словами, а тем, что можно прочувствовать, можно согреться, можно унести с собой и нести дальше.
Через неё весна возвращается снова и снова — потому что, пока есть Женщина — значит есть кому встретить весну, есть кому узнать её в первом подснежнике, есть кому поверить в неё, когда вокруг ещё холод и тьма.
Владимир Набоков
Всё загудело, всё блеснуло, так стало шумно и светло!
В лазури облако блеснуло, как лебединое крыло.
И лоснится, и пахнет пряно стволов березовых кора,
и вся в подснежниках поляна, и роща солнечно-пестра.
Вот серые, сырые сучья, вот блестки свёрнутых листков…
Как спутываются созвучья гремящих птичьих голосов!
И, многозвучный, пьяный, вольный, гуляет ветер, сам не свой.
И ухает звон колокольный над тёмно-синею рекой!
Ах, припади к земле дрожащей, губами крепко припади,
к её взволнованно звенящей, благоухающей груди!
И, над тобою пролетая, божественно озарена,
пусть остановится родная, неизъяснимая весна!
Илья Эренбург
Весной душа моя наивней,
Во всем ей чудится исход:
И в солнечном апрельском ливне,
И в говоре тревожных вод.
И в мутно желтоватых тучах
На проясненных небесах,
И в клейких, сморщенных, пахучих,
Не развернувшихся листах.
И в шумном уличном движенье,
В поблескиваньи мокрых крыш,
И в той улыбке примиренья,
Что ты мне изредка дари́шь..
С Праздником Весны!