На конкурс рассказов «Музыка нас писала».
Жанр: мистика / мистический реализм
Гудбай, Америка
Я нашёл его случайно, когда разбирал старую коробку с аудиокассетами, стоявшую на антресоли, кажется, с начала двухтысячных. Коробка была перевязана бельевой верёвкой и покрыта таким слоем пыли, который появляется только на вещах, переживших несколько эпох и переставших быть нужными. Когда верёвка лопнула у меня в руках, кассеты рассыпались по полу, и я почувствовал тот специфический запах старого пластика и бумаги, в котором всегда есть что-то почти физическое — словно открываешь не коробку, а дверь в другую жизнь.
Я поднимал их одну за другой, машинально читая выцветшие надписи: Кино, Аквариум, ДДТ, и, наконец, Нау. Когда-то мы слушали эту песню бесконечно, перематывая кассету карандашом и споря до хрипоты о том, что именно имел в виду Кормильцев и почему Бутусов поёт так, словно уже знает о нашей жизни что-то важное, чего мы сами ещё не понимаем.
Я нашёл старый магнитофон, каким-то чудом не выброшенный при очередном ремонте квартиры, вставил кассету и нажал кнопку воспроизведения. Лента сначала зашуршала сухо и неуверенно, будто просыпаясь после долгого сна, затем прозвучало короткое вступление, и через секунду знакомый голос произнёс первые слова песни.
Я выключил магнитофон почти сразу, после первого же куплета, потому что в этот момент заметил на дне коробки бумажный кораблик.
Он был сложен из обычного тетрадного листа в клетку, пожелтевшего и мягкого от времени. Сгибы потемнели, бумага слегка растрескалась, но на борту всё ещё можно было прочитать неровную надпись, сделанную синей шариковой ручкой крупными печатными буквами:
GOODBYE AMERICA
Почерк я узнал мгновенно.
Серёга.
Мы сложили этот кораблик весной восемьдесят девятого года, когда по дворам текли мутные ручьи от тающего снега, а нам обоим казалось, что мир, до сих пор существовавший где-то за глухой бетонной стеной советской реальности, вот-вот распахнётся перед нами так же легко, как распахиваются весной окна в прокуренных кухнях.
Это было странное время: идеология уже перестала работать, но привычка верить в неё ещё не исчезла, и на её месте возникла другая вера — почти детская, наивная, но невероятно сильная. Мы были уверены, что где-то существует огромная, сияющая страна свободы, где можно всё: слушать любую музыку, носить любые джинсы, говорить любые слова и не бояться, что однажды за это придётся платить.
Серёга, впрочем, относился к этой вере гораздо серьёзнее, чем я. Я воспринимал Америку скорее как культурный миф, источник книг, фильмов и музыки, который хотелось понять; он же говорил о ней так, будто это была вполне конкретная точка на карте, куда при определённой доле упрямства можно однажды дойти пешком.
— Вот увидишь, — сказал он тогда, складывая из тетрадного листа этот самый кораблик. — Когда-нибудь я туда всё-таки уплыву.
Я засмеялся и ответил что-то ироническое про визы и океан, но Серёга только пожал плечами. Он всегда был таким: молчаливым, упрямым, с той особой прямотой характера, которую потом начали показывать в кино девяностых — в героях, способных спокойно смотреть на мир и при этом никогда не сомневаться в том, где именно проходит граница между своим и чужим.
Тогда, впрочем, всё это казалось игрой. Мы пустили кораблик в весенний ручей, который тёк вдоль двора между гаражами и детской площадкой, и некоторое время шли рядом, наблюдая, как он покачивается на мутной воде, словно настоящий пароход, направляющийся куда-то далеко, туда, где, как нам тогда казалось, начиналась настоящая жизнь.
Мы оба были уверены, что говорим о настоящей Америке.
Теперь, спустя столько лет, я понимаю, что Серёга имел в виду совсем другое...........................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................