Вызвонили из местного отделения Союза писателей и пригласили на торжественное мероприятие. Награждение местных литераторов. Между строк: в конце мероприятия банкеты-фуршеты, водка с шампанским, слезливые речи, как на поминках, и пьяное шатание по набережной. Согласился, болван. Почему бы не выпить бесплатно? Я уже несколько лет как не «член». Забил на Союз писателей, скопились долги за взносы, потом забил на Союз журналистов, тоже скопились долги. Я уже давно отлучён от заработка словом. На кой чёрт мне платить членские взносы? Корочки вернул, а долги за меня заплатили маститые. Бог с вами, благодетели. С некоторых пор я стал немного честнее с самим собой. И работа моя со СМИ не связана. Сторожу церковь.
Утром в воскресение побрился и даже галстук надел. Раз вызвонили, приду статистом. Наемся, напьюсь и уйду. Хоть какая-то польза от встречи с писателями.
В светлом зале краеведческого музея чествовали седовласых старцев. Заслуженные. Но кто что написал? Убей, не помню. Классики. А врут, как в нашей трапезной церковной, когда какого-нибудь местного иерарха чествуют. Друг друга елеем поливают, в ладоши хлопают, стишки читают. Цветы дарят, медали, ордена. Люди как люди. Им, видно, нужно это – друг друга похвалить. Но когда же фуршет?
Весь взмок от ожидания. Как же долго они себя хвалят. Разве ж так можно, господа писатели! Пожалейте статистов.
Едва дождался перерыва. Свалил. Никакой фуршет мне не нужен. Идиот. Купился на бесплатную выпивку, забыл, что «бесплатно» – это когда «бес за тебя платит». За меня заплатил. За моё желание выпить без денег.
Выскочил на улицу. Ух-х-х. Хорошо. Сорвал галстук-удавку. Больше ни ногой на такие мероприятия. Нырнул в магазин за портвейном. Купил бутылку «Анапы» и сразу за угол. Принять примиряющее с собой и миром лекарство. Выпил из горла половину. Легче стало. Дыхание мерное, благостное. Назад не хочу.
Отправился пешком через Сенную площадь до канатной дороги. Мартовское утро тёплое. Лужи под ногами. Хорошо. Вспомнил, как поливали друг друга сиропом мастодонты, усмехнулся. А кто из них что написал? Вот убей, не помню. Впрочем, одну повесть читал. Про завод, первую зарплату и дождь очистительный, под который попал юный герой. Стал светлее под дождём, душевнее, размяк, расплакался от предвкушения доброго дела: зайдёт домой и маме первую зарплату отдаст. Почти святой мальчик. Я бы на месте автора углубил идею: вымочил бы под дождём все деньги, и вместо «медальки» дал бы герою правду жизни и покаяние. Чтобы не возносился человек выше того, что может себе позволить. Слишком святым показался мне этот мальчик. Помню.
Возле старых бараков на Сенной лежит женщина. Пьяная. В луже. Лицо опухшее. Тёмное. Волосы спутаны. В болоньевой куртке и джинсах. На татарочку похожа. В молодости, видать, симпатичная была. Головой ворочает, люди мимо проходят, никто не поможет подняться. Брезгуют. Господа. Мать вашу. Я хоть и не добрый самаритянин, но мимо упавшей женщины не пройду. Валялся бы мужик – бог с ним. Проспится, отряхнётся и в путь. Но женщина – другое дело.
Помогаю подняться.
– Где живёшь? – спрашиваю. – Пойдём до дома.
Татарочка поднимается, хватает меня за рукав, бормочет в ухо что-то. Выпить? Есть.
Указывает пальцем в сторону ближайшего барака. Помогаю дойти до лавки. Присаживаюсь рядом. Достаю портвейн, делаю глоток, отдаю ей бутылку. Она запрокидывает голову и, не отрываясь, пьёт. Потом откидывает пустую бутылку.
– Я горнистка. Пионэрка. Хиппи.
И смеётся сипло, но с огоньком. Ожила, значит.
Спрашивает сигарету. Закуриваем.
– Ты знаешь, кто я? – начинает шевелить языком женщина. – Я Шпица. А ты кто?
– Идиот, который поехал на медальки.
– Какие медальки? Что ты несёшь? Я Шпица.
– Угу.
– Шпица я. Первая хиппи в этом еееивыном городе. Понял?
– Да.
– Первая хиппи. Меня все знают. Спроси, кто такая Шпица, тебе все ответят. Я пацифистка, хиппи, пьяница и за свободную любовь.
Шпица смеётся, обнажая расщелины рта.
– Пойдёшь или брезгуешь?
– Нет.
– Значит, брезгуешь. Ты, может быть, из этих? Пу-си…
– Что такое Пуси?
– Ну, Пу и Си. Что будет вместе? Пуси. Ты не из этих? У тебя в трусах, кроме члена, никакой красной корочки нет?
Начинаю смеяться.
– Членство моё закончилось. Не переживай. Никаких корочек. Одна правда жизни.
– Правду я люблю. Я за неё страдаю. Знаешь, какая я в молодости была?
Она склоняется над моим ухом, обдаёт перегаром, шепчет, как она уделала какого-то «Пуси». Он пришёл к ней домой за бесплатной любовью, а она чуть не откусила его мужскую добродетель. Насколько я понял, «Пуси» на её языке – люди из Серого дома, оперативные сотрудники. И чего им от этой бедняги надо? А может быть, врёт? Цену себе набивает. Возможно. И это тоже её «правда» – ложь. Чёрт бы побрал эту правду!
– Знаешь что? Если ты не из Пуси, тогда дай мне сотню.
Шарю в карманах, выгребаю мелочь. Отдаю.
– Больше нет. На «Анапу» хватит.
– Не, ты не из Пуси. У них кожаные портмоне и серые глаза. Портмоне полные, а глаза пустые. Эй, не обижайся.
Отправляюсь в сторону канатной дороги.
– Не обижайся, слышь, – доносится до меня. – Ты не похож на этих. Просто из лужи меня никто не поднимал.
«Анапа» и встреча со Шпицей сгладили раздражение от писателей. Возвращаюсь домой в приподнятом настроении. Жена с порога спрашивает: «Ну, как прошло мероприятие?».
– Отлично, – говорю я. – Шпицу награждали медалями за правду жизни.
– А кто такая Шпица? Поэтесса или писательница?
– Она сама правда.