- Ты что, до сих пор из этих тарелок ешь?
Любовь подняла блюдце на свет, будто проверяла подлинность купюры. Ногти у нее были длинные, острые, сливового цвета. Такой маникюр носят женщины, которые не работают руками.
- Господи, это же мамин сервиз! Да ему сто лет в обед!
Со стороны эта манерность выглядела смешно и даже глупо.
- Чай будешь? - спросила я ее.
Нарочно перевела тему, не хотелось еще полчаса выслушивать Любкины упреки.
На дворе стоял август. Город буквально плавился от жары, асфальт проминался под каблуками, как пластилин. Десять лет Любка не жила дома. Ее Вадим бурил нефтяные скважины во всех уголках мира, даже в таких, названия которых я раньше никогда не слышала. Он зарабатывал очень приличные деньги, а Любка спускала их без раздумий.
Потому что не представляла, какой ценой они зарабатываются.
Теперь она брезгливо разглядывала видавший виды линолеум и пожелтевшие обои на моей кухне. При этом у нее было такое выражение лица, будто большей нищеты она в жизни не видела.
- Вер, ну как вы тут живете, я не понимаю, - Любка отпила чай и поморщилась. - Коля твой сколько получает? Тридцать тысяч? Сорок? Как на это вообще можно жить целый месяц? Да у меня маникюр дороже стоит!
Я не ответила. Коля получал около шестидесяти тысяч, и это были хорошие деньги для нашего города. Ради этого он каждый день вставал в пять утра и возвращался в семь вечера с перепачканными руками, пахнущий машинным маслом.
Я любила этот запах. Он прочно ассоциировался у меня со стабильностью, надежностью и домом.
- Я тебе говорила, надо было учиться дальше, а не в школу идти работать, - рассуждала Любка.
Ну конечно! Она-то всегда знала лучше всех, как надо делать, где учиться и кем работать. Наверное, она имела право так думать. В пятнадцать лет она знала, как одеться и как себя вести, чтобы привлекать «нужных» кавалеров. В двадцать лет она точно знала, что нужно выходить за Вадима.
А в тридцать она уехала вслед за ним в другую страну. И не прогадала. Теперь ей пятьдесят три, и она снова знает, как и что делать, чтобы было «правильно».
- Люба, - сказала я, - может, хватит учить меня жизни? У каждой свое счастье.
- Что хватит?! - вспыхнула Люба. - Я просто говорю, что вы тут застряли в своем каменном веке. Смартфон у тебя - позорище! Я такой в Дубае видела у строителей.
Вот тут бы мне встать и сказать какое-нибудь резкое словцо. Но я промолчала, потому что она моя сестра. А еще потому, что Вадим сидел в соседней комнате. Я понимала, мы давно не виделись, отвыкли друг от друга. Нужно время, чтобы снова притереться, привыкнуть.
Через три дня Вадим подошел ко мне и тихо сказал:
- Поговорить надо. Пока Любка уехала по магазинам.
Сестрица помчалась искать какой-то чудо-крем, без которого ее лицо якобы превращалось в «печеное яблоко», как она выражалась. Только теперь я увидела, как же постарел этот высокий, красивый мужчина, который увез мою сестру в сияющую восточную сказку.
- Что случилось? - спросила я.
Он не сразу решился заговорить. Мы молчали, за окном надрывались воробьи. Солнечные блики ложились на пол кухни желтыми квадратами, как куски масла на раскаленную сковороду.
- Меня уволили, - наконец сказал он. - По состоянию здоровья. Мне нужна операция. Там, где мы жили, это стоит бешеных денег. Поэтому мы и вернулись.
- А Люба знает? - спросила я.
- Она знает, что мы вернулись, потому что мне надо лечиться, - криво усмехнулся он. - Про то, сколько это стоит, про увольнение пока не знает. А деньги-то кончаются. Любка привыкла жить на широкую ногу. Я как-то обмолвился, что на лечение может не хватить, чтобы она поумерила свои аппетиты. Но она мне не поверила. Она думает, я снова найду контракт. Думает, что мы снова уедем. И все будет как раньше.
Как же странно. Он всю жизнь жил для моей сестры, работал, чтобы она жила, как царица. А теперь, когда ему нужна поддержка, сестра даже не желает ничего слышать.
Любка вернулась с тремя пакетами дорогущих «женских радостей» из магазина, который я обходила стороной. Потому что там продавцы-консультанты смотрели на меня так, будто я зашла не за покупками, а погреться с мороза.
- Смотри, - сестра вытащила шелковый платок, переливающийся павлиньими цветами, - угадай, сколько стоит?
Я не стала угадывать. Знала, что очень дорого.
Вадим лег в больницу в сентябре, когда листья уже начали желтеть. А в воздухе появился тот характерный осенний запах прелой земли и костра.
Любка приехала ко мне вся взволнованная. Впервые я видела сестру такой. Не было привычной надменности, скорее растерянность.
- Вер, - сказала она с порога, - нужно поговорить.
Я налила нам чай, Любка больше не кривилась от вида «допотопного» сервиза.
- Вадиму после операции нельзя работать минимум год. Может, два, - сказала она. - А деньги-то кончаются. Вы должны нам помочь.
Она сказала это быстро, на одном дыхании.
- Должны? - переспросила я.
- Ну а кто, если не вы? - затараторила Любка. - Вы же моя семья. Ты же моя сестра. Ты же не бросишь нас на улице?
Я смотрела на ее изысканный маникюр. На серьги, которые стоили больше моей месячной зарплаты, на кольцо с изумрудом. И думала о том, как она месяц назад называла моего Колю неудачником.
- Люба, - спросила я, - а там, в твоих Эмиратах, так принято? Приехать к родственникам, обозвать их нищими, а потом попросить денег?
Она вспыхнула.
- Я тебя не называла нищей!
- Ты говорила, что мы живем, как в каменном веке, - напомнила я. - И смартфон у меня, как у строителей. И тарелки «допотопные», из которых не едят приличные люди.
Сестра замолчала. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по стене, как чья-то тень.
- Вера, - сказала она наконец, - ты всегда была такая завистливая. Провинциальная, что ли. Сидишь тут в своем болоте и радуешься, что у других что-то не сложилось.
- Я не радуюсь, - ответила я спокойно, но это спокойствие далось мне тяжело. - Я просто не понимаю, почему я должна содержать взрослую женщину, которая за пятьдесят три года жизни не проработала ни одного дня.
- Знаешь что? Не нужна мне твоя помощь! - вспылила сестра. - Найду кого-нибудь другого. Кого-нибудь, кто не погряз в этой вашей провинциальной зависти!
Она ушла, а я осталась в тишине, слушая, как гудит холодильник и капает вода из крана.
Через неделю мне позвонил из больницы Вадим. Голос у него был слабый, он говорил, будто из колодца.
- Вера, она ушла. Сказала, что не собирается сидеть с инвалидом.
Я помолчала.
- Вадим, - сказала я, - тебе есть где жить после выписки?
Он приехал к нам в ноябре, Коля помог донести сумку. Я слушала, как они разговаривают о машинах, о футболе, о какой-то ерунде, и думала о том, что Любка не изменилась. Она всегда была бессердечная и корыстная. А Вадим просто любил ее и, видимо, не хотел этого замечать.
Вадим остался жить с нами до полного выздоровления. А Любка через месяц нашла кого-то бизнесмена из Воронежа. Вдовца, с квартирой и дачей. Она прислала мне фотографию, на которой они стояли возле ресторана.
Мне стало противно и стыдно, что мы сестры. Я удалила ее номер из своего старого дешевого телефона.