- Аленка, ну ты чего, обиделась, что ли? - Зинка смотрела с таким искренним недоумением, будто и правда не понимала, что случилось.
Время было три часа ночи. Я с больной головой вернулась домой со смены и мечтала поспать в своей родной, законной квартире, в своей постели. И уж никак я не ожидала увидеть на моей кухне пьяные посиделки в три часа ночи. Зинка, оттянув необъятные телеса леопардовым халатиком, хозяйничала на моей кухне. Расходиться явно никто не собирался.
Я подумала, что можно было бы и поесть. Но из еды в холодильнике осталась только морковь да засохшая горбушка в хлебнице.
Захмелевшие парни за столом растерянно и виновато хлопали глазами. Среди них был и мой Максим, он вылез из-за стола и подошел ко мне.
- Я не обиделась, - сказала я, хотя мне хотелась запулить в эту компанию чем-нибудь тяжеленьким. - Я просто устала и хочу спать. Неплохо было бы, конечно, еще и поужинать. Или уже позавтракать. Но в холодильнике шаром покати.
- Ой, да ладно тебе! - отмахнулась Зинка. - Что ты какая душная? Как неродная! Ворчишь хуже старой бабки! Максимка, ну скажи ты ей!
Мой Максим подпирал холодильник и смотрел на меня виноватыми глазами. Как нашкодивший пес, который каждый день грызет тапки, а потом скулит, поджав хвост, мол, прости, хозяин. А наутро снова грызет тапки.
За его спиной маячил Славик с какой-то новой девицей. И Колян, от которого несло перегаром так, что цветы на подоконнике, кажется, начала вянуть прямо на глазах.
Вот с этого момента, собственно, и начались мои партизанские действия. Хотя нет, вру, начались они гораздо раньше. Просто я долго не понимала, что нахожусь на захваченной территории.
Когда мы с Максимом поженились, я знала, что он вырос в бараке. Он рассказывал про это с такой щемящей нежностью. Про общий коридор, пропахший щами и кошками, про единственный туалет на восемь семей. Про соседку бабу Маню, которая лечила всех и от всего спиртом и крепким словцом.
Рассказывал про Зинку с третьего этажа, которая заменила ему мать, когда его собственная сбежала с каким-то дальнобойщиком в Саратов. Хотя сама Зинка была старше Максима лет на десять.
Я слушала и умилялась, такая безнадежная нищета! Но какое трогательное единение душ. Прямо не коммуналка, а колыбель человечности.
Барак расселили через год после нашей свадьбы. Все получили квартиры в разных концах города. Мы с Максимом обустроились в двушке на Северной, делали ремонт, выбирали обои. Помню, часа три спорили про оттенок, он хотел «слоновую кость», а я - «топленое молоко». И эти мелочи казались такими важными, такими принципиальными.
А потом приехала Зинка.
Она стояла на пороге с клетчатой сумкой, из которой торчал батон копченой колбасы, раскрасневшаяся и довольная. Она сразу заявила, что ее поселили в Бирюлево, оттуда добираться до работы два часа в один конец с пересадками. А от нас всего сорок минут на прямом автобусе.
- Перекантуюсь недельку, - не попросила, а поставила перед фактом Зинка. - Максимка, мы же свои люди.
Максим все понимал. Максим обнял ее и повел показывать нашу с ним квартиру с обоями цвета топленого молока.
Неделька растянулась на месяцы. Зинка уходила на работу, а вечером возвращалась снова. Однажды она привела с собой Славика, которому тоже оказалось долго и неудобно добираться до работы. А потом Коляна, у которого что-то там приключилось с женой. Потом еще каких-то людей, чьи имена я уже не успевала запоминать.
Они ели мою еду и говорили, что пересолено. Они смотрели мой телевизор и жаловались, что экран маленький. Они спали на моем диване, и Зинка однажды сказала, что он жестковат, надо бы поменять.
- Максим, - говорила я мужу, когда мы оставались одни, что случалось нечасто, - это ненормально. Это наш дом. А не проходной двор.
- Да ладно тебе, - отвечал он. - Они же свои. Почти родня. Ты не понимаешь, мы выросли вместе. Это святое.
Я пыталась объяснить, что есть границы. Есть личное пространство. Есть элементарное уважение. Но все мои слова отскакивали от этого монолита барачного братства, как от стены горох.
И в ту ночь, когда я, вернувшись после смены с мигренью, увидела застолье на моей кухне, я вдруг поняла, что словами тут не поможешь. Не потому что они плохие люди. Они не плохие. Они просто живут по другим законам, в другой системе координат. Где «свой» означает «имеющий право на все». И мой Максим тоже оттуда, из этого мира без дверей и замков.
Значит, нужно было показать наглядно. На пальцах, как говорила моя бабушка, которая преподавала математику в школе для глухонемых.
Недели две я вынашивала план. Разбирала его по полочкам, репетировала перед зеркалом.
- Максим, - сказала я как-то вечером, - пора делать ремонт. Обои выцвели, линолеум стерся. Давай наймем бригаду, а сами поживем где-нибудь.
- Где? - спросил он с тревогой.
- Ну как где? - ответила я. - У Зинки, например. Или у Славика. Они же свои. Почти родня.
Я позвонила в контору, договорилась о сроках, выбрала материалы. Максим ходил за мной хвостом и все спрашивал, точно ли это необходимо, может, подождем до весны. Но я уже все решила, отступать было поздно. В конце концов, я знала, за что борюсь.
Зинку мы предупредили в субботу вечером.
- Зин, тут такое дело, - Максим мялся, вертел в руках телефон, - у нас ремонт начинается. Надо бы где-то перекантоваться. Недельки две, может, три.
Она очень удивилась. Долго молчала и наконец сказала:
- Максимка, ну ты понимаешь, у нас же однушка. Да и далеко от работы. И Витька мой с работы приходит уставший. Свекровь болеет. Он ее к нам забрал. Я сама-то, думаешь, просто так оттуда сбежала? Может, вы в гостиницу поедете? Или еще к кому?
Максим слушал и менялся в лице. Потом он позвонил Славику, тот сказал, что тоже делает ремонт. Тогда Максим позвонил Коляну. Оказалось, у того приехала теща. Он позвонил еще кому-то из барачной братии, но там болели дети, тоже не до гостей.
Максим долго сидел, молча глядя в стену. Я не говорила ни слова. Не торжествовала и не язвила, просто ждала.
- Значит, так, - сказал он наконец. - Значит, свои они только на моей территории! Когда едят мою еду, моются в моей ванной, спят на моем диване. А как мне помощь потребовалась - все чужими стали.
Кстати, Зинка не стала нарываться. Весь вечер сидела тише воды ниже травы, а наутро уехала к себе в Бирюлево.
Ремонт мы, конечно, отменили. Вернее, отложили на неопределенный срок. Но через неделю, когда Зинка привычно возникла на пороге со своей клетчатой сумкой и сообщила, что поживет денька три-четыре, Максим вдруг шагнул вперед и загородил дверной проем.
- Зин, - сказал он, - ты позвони в следующий раз. Заранее. И мы подумаем.
- Максимка, ты чего? - она даже не обиделась сначала, видимо, решила, что это шутка.
- Я серьезно, - ответил Максим, не давая ей войти. - Позвони в следующий раз. И мы обязательно договоримся. А сейчас извини, мы заняты.
Она ушла, хотя и не сразу. Сначала были обиды, крики:
- Да что с тобой стало?! Совсем жена тебя захомутала!
Но Максим был непреклонен, и она все-таки ушла.
Я посмотрела на Максима, на его сутулую спину в дверном проеме. Он выглядел потерянным и очень уставшим.
Мне захотелось подойти и обнять его, и я подошла. Он был напряженный, как струна. Я обняла его, а он все никак не мог успокоиться. Ну ничего пройдет.