— Мама требует разменять квартиру, — сказал Коля, входя в кухню. — Потому что ты ей не угодила.
Оля замерла с ложкой в руке. Суп на плите булькал, пар поднимался к потолку, а она стояла и смотрела на мужа так, будто он сказал, что завтра конец света.
— Что может — разменять? — спросила она тихо.
— Продаем эту квартиру, покупаем две поменьше. Она в одну, мы в другую.
— Коля... — Оля положила ложку, вытерла руки о фартук. — Мы тут десять лет живем. Дети тут выросли. Ремонт сделали.
— Я знаю, — он сел на табуретку и уставился в пол. — Она сказала, что если не разменяем, то перепишет квартиру на сестру.
— На какую сестру? У тебя же нет сестры.
— У нее есть. Двоюродная. В Саратове.
Оля открыла рот, закрыла, снова открыла. Потом сняла фартук, аккуратно повесила на крючок и вышла из кухни.
С Ниной Петровной они не поладили с первого дня. Вернее, с первого часа. Еще в ЗАГСе свекровь подошла к Оле и сказала:
— Ты, девочка, запомни. Квартира моя. Прописаны вы, но квартира моя. Будешь хорошо себя вести — живите. А нет — скатертью дорога.
Оля тогда промолчала. Двадцать два года, любовь, Коля держит за руку — какая разница, что там свекровь говорит? Поживут отдельно, снимут, накопят...
Но не накопили. Сначала Коля учился, потом Оля в декрет ушла, потом кризис, потом еще один декрет. Квартира Нины Петровны стала их единственным жильем.
Трешка в хрущевке, доставшаяся свекрови от мужа. Тот умер, когда Коле было десять. Нина Петровна одна вырастила сына, одна тянула, одна копила на похороны. И квартиру считала своей личной наградой за все страдания.
Первые годы они жили тихо. Оля старалась не перечить, улыбалась, терпела замечания. То суп недосолен, то дети шумят, то Коля плохо одет. Нина Петровна заходила каждый день. Ключи у нее были свои.
— Я мать, я имею право, — говорила она, открывая дверь своим ключом.
Коля отворачивался к стене и молчал.
А три года назад Нина Петровна переехала к ним. Сказала — старая стала, одной страшно. Оля тогда подумала: ну все, конец. Но ничего, привыкла. Двухкомнатная их, трехкомнатная свекровь. Разделились. Даже стало спокойнее — ключами больше не гремела, приходила по делу.
До вчерашнего дня.
— За что? — спросила Оля вечером, когда дети уснули. — Что я такого сделала?
Коля молчал. Он всегда молчал, когда речь заходила о матери.
— Коль, — Оля села рядом, взяла его за руку. — Я десять лет терпела. Я улыбалась, когда она говорила, что я плохая хозяйка. Я молчала, когда она учила детей, что мать у них дура. Я даже ключи не поменяла, хотя могла. Скажи мне — за что?
Он поднял глаза.
— Она говорит, ты на нее посмотрела не так.
— Чего?
— В воскресенье. За обедом. Ты на нее посмотрела и вздохнула. Она говорит — с таким презрением, что жить не хочется.
Оля встала. Прошла по комнате, остановилась у окна.
— Я вздохнула, потому что устала. Я всю неделю работала, в субботу убирала, в воскресенье готовила обед на всех. Я просто устала, Коля.
— Я знаю.
— И что теперь? Из-за одного вздоха мы должны продать дом?
Он молчал.
— Коль, — она подошла ближе. — Это наш дом. Наш. Мы здесь стены красили, полы меняли, розетки чинили. Ты сам розетки чинил. Помнишь?
— Помню.
— И ты готов это все отдать? Из-за того, что твоя мама обиделась?
— Я не готов, — сказал он тихо. — Но я не знаю, что делать. Она моя мать.
На следующий день пришла Нина Петровна. Сама. Без звонка.
Оля была одна, дети в школе. Открыла дверь — стоит свекровь, поджала губы, в руках сумка с продуктами.
— Здравствуй, — сказала Нина Петровна и прошла мимо, даже не разувшись.
Оля закрыла дверь, пошла за ней.
Нина Петровна села за кухонный стол, выложила продукты — молоко, хлеб, масло.
— Это внукам, — сказала она. — А ты садись, поговорить надо.
Оля села напротив.
— Ты, наверное, уже знаешь, — начала свекровь. — Я квартиру решила разменять.
— Знаю, — кивнула Оля.
— И молчишь?
— А что говорить? Вы хозяйка.
Нина Петровна прищурилась.
— Хозяйка, весомый, — протянула она. — А то я уж думала, ты забыла. Ходишь тут, командуешь, ремонты затеваешь, мебель переставляешь. Думаешь, если стены покрасила, так уже твое?
— Я не думаю, что мое, — Оля старалась говорить спокойно. — Я просто живу.
— Живешь, — свекровь усмехнулась. — На моей жилплощади живешь. Моего сына ешь. Моих внуков рожаешь. А на мать мужа смотреть не хочешь.
— Я на вас смотрю нормально.
— Нормально? — Нина Петровна встала. — Я за всю жизнь такого позора не видела. Сидит, глаза закатывает, вздыхает. Я ей, видите ли, надоела. Я ей мешаю. В собственном доме мешаю.
Оля тоже встала.
— Нина Петровна, я уважаю ваш возраст. Я уважаю, что это ваша квартира. Но я не закатывала глаза. Я просто устала. Мы все устали. Может, просто поговорим нормально?
— Нормально? — свекровь повысила голос. — Ты мне указывать будешь, как разговаривать? Я тебя в этот дом пустила, я тебя терпела десять лет, а теперь ты мне условия ставишь?
— Я не ставлю...
— Молчать! — Нина Петровна стукнула ладонью по столу. — Завтра идем к нотариусу. Оформляем документы на размен. Чтобы через месяц вас тут не было.
Она развернулась и ушла. Дверь хлопнула так, что с полки упала кружка.
Вечером пришел Коля. Оля сидела на кухне, кружка валялась на полу, осколки она так и не собрала.
— Что случилось? — спросил он, увидев ее лицо.
— Мама твоя приходила, — сказала Оля. — Завтра к нотариусу.
Коля сел. Долго молчал. Потом встал, взял веник, собрал осколки. Выкинул в ведро. Помыл руки. Снова сел.
— Оль, — сказал он. — А давай уедем?
— Куда?
— Куда-нибудь. Снимем квартиру. Начнем сначала. Я работу хорошую нашел, ты тоже работаешь. Потянем.
Оля посмотрела на него. В первый раз за десять лет он сам что-то предложил. Не промолчал, не ушел в стену, не спрятался.
— А мама? — спросила она.
— А что мама? — он пожал плечами. — Мама пусть живет как хочет. Мы ей не нужны, мы ей мешаем. внушительный, будем жить отдельно.
— Коль... — Оля не верила своим ушам.
— Я все решил, — сказал он твердо. — Хватит. Мне сорок лет, а я боюсь матери сказать слово. Надоело.
Она подошла, обняла его. Он обнял в ответ.
— Только, — сказал он тихо. — Завтра к нотариусу все равно придется идти. Она не отстанет.
— Придется, — согласилась Оля. — Но мы уже знаем, что ответим.
Нотариус оказалась женщиной лет пятидесяти, в строгих очках и с усталым лицом. Она выслушала Нину Петровну, посмотрела документы, кивнула.
— Понимаю, — сказала она. — Квартира ваша, вы вправе распоряжаться. однако.
— Какой нюанс? — насторожилась свекровь.
— В квартире прописаны несовершеннолетние дети. Двое. На размен нужно согласие органов опеки.
Нина Петровна побелела.
— Какая опека? Это моя квартира!
— Ваша, — согласилась нотариус. — Но дети имеют право на жилье. Органы опеки будут смотреть, не ухудшаются ли их условия. Если новая квартира будет меньше по метражу или хуже по качеству — не разрешат.
— У нас будет две квартиры! — воскликнула Нина Петровна.
— У вас будет одна. У них — другая. Метраж считается на каждого. Если доля ребенка в новой квартире окажется меньше, чем была, опека запретит сделку.
Нина Петровна открывала и закрывала рот.
— Я... я не знала, — выдавила она.
—Поэтому,, нотариус сняла очки,, я предлагаю не торопиться. сначала: найдите варианты обмена, покажите мне, я посчитаю метраж. А потом уже решим.
Они вышли от нотариуса на улицу. Нина Петровна шла впереди, молчала. Коля с Олей — сзади.
— Мам, — окликнул Коля. — Мам, подожди.
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Мам, мы не будем разменивать, — сказал Коля. — Мы съедем. Снимем квартиру. А ты оставайся здесь.
Она резко обернулась.
— т.е. как — съедете? А дети? А школа?
— Школа рядом, — сказала Оля. — Будем водить.
— А... а я? — голос Нины Петровны дрогнул. — Я одна?
— Ты хотела одна, — сказал Коля. — Ты же сама просила разменять, чтобы мы не мешали. Вот мы и не будем мешать.
Нина Петровна смотрела на них. В глазах появилось что-то, чего Оля раньше не видела. Растерянность. Страх.
— Коля, — сказала она тихо. — Сынок. А как же я?
— Ты справишься, мам, — он взял Олю за руку. — Ты сильная. Ты всегда говорила, что одна все вытянула. Вот и вытянешь.
Они пошли к машине. Нина Петровна осталась стоять на тротуаре, маленькая, растерянная, с сумкой в руках.
Прошел месяц.
Они сняли квартиру в соседнем районе — поменьше, но светлую. Детей перевели в новую школу, Оля нашла работу рядом, Коля ездил на той же машине.
Нина Петровна звонила каждый день. Сначала ругалась, потом плакала, потом просила прощения.
— Коля, приезжайте, — говорила она в трубку. — Я одна совсем. Я все поняла. Я не буду больше.
Коля молчал, слушал, потом клал трубку.
— Поедем? — спрашивала Оля.
— Нет, — отвечал он. — Рано.
В воскресенье они сидели на новой кухне. Оля резала овощи, дети рисовали, Коля читал книгу. За окном шумел город, солнце светило в чисто вымытые окна.
— Коль, — позвала Оля.
Он поднял голову.
— Спасибо, — сказала она. — Что выбрал нас.
Он улыбнулся, подошел, обнял ее прямо с ножом в руке.
— Это ты меня выбрала, — сказал он. — Десять лет назад. И все эти годы. Я просто повзрослел.
В дверь позвонили.
Оля пошла открывать. На пороге стояла Нина Петровна. С сумкой продуктов, как тогда. Только взгляд был другой — не колючий, а просящий.
— Можно? — спросила она тихо.
Оля обернулась на Колю. Он кивнул.
— Заходите, — сказала Оля и посторонилась.
Нина Петровна вошла, разулась, поставила сумку на пол.
— Я это... внукам молока принесла, — сказала она. И заплакала.
Оля закрыла дверь. Посмотрела на мужа, на детей, на свекровь, которая вытирала слезы концом платка.
— Проходите на кухню, — сказала она. — Обед скоро.