От одной искры может деревня сгореть, от одной сплетни человек может погибнуть. (пословица)
***
Звали её Клавдия. И была она, как говорила моя бабка, "баба с ушами"– всё слышала, всё знала и всё, что знала, перевирала так ловко, что и не придерёшься.
Жила Клавдия на отшибе, в доме с покосившимся крыльцом и вечно грязными окнами, но при этом она была в центре любой деревенской истории. Она была как репей: прицепится – не оторвёшь, только шерсти клок в руке останется.
Кому она только косточки не перемыла!
Помню, тётю Шуру, тихую женщину, с которой я за грибами пару раз ходила. Клавдия застукала ее, так сказать, на месте “преступления”:
– Видела я её, видела! У леса с мужиком целовалась, и не с нашим, с нездешним!
А мужик тот оказался тёти Шуриным родным братом, который из города приехал проведать, просто обнял сестру на дорожку. Но слух уже пошёл, и тётя Шура полгода в магазин ходила, сгорая со стыда, хотя и виновата была только в том, что брат ее любит. Однако – поди докажи всем, что ты не овца.
А как она Марьиного Федьку “прославила”? Это ж надо?! Распустила слух, будто Фёдор к агрономше молодой по ночам ходит, типа – сама их видела. Федька бы может и не стал выяснять отношения с Клавдией, не стал бы позориться.
Но тут Клавке номер не прошёл. Не на ту нарвалась. Галька агрономша хоть и молодая, но защищать себя научилась. Дошёл до неё слух такой, она – сразу же, схватила поллитровую бутыль зелёнки и отправилась “Клавку метить”,
Клавдия сидела за столом в беседке и резала яблоки для сушки, когда в её калитку вошла Галька. Она быстрым шагом дошла до беседки и приказала Клавке смотреть ей в глаза. Та немного струхнула, но с вызовом, ехидно улыбаясь, смотрела на гостью.
Галька, не долго думая, открыла на бутылке пробку и всё её содержимое вылила на голову, оторопевшей на миг, Клавдии. После этого, она поставила пустую бутылку в центр стола и отойдя чуть в сторону, подбоченясь посмотрела на сплетницу:
– Какая ты красиииваяя! Царевна-жаба настоящая. Долго ты меня помнить будешь, гадина ты языкастая.
Клавдия недели три скакала по деревне как зелёный кузнечик и жаловалась всем на агрономшу. Даже в милицию ходила заявление на неё писать, но только людей насмешила своим ярко-зеленым “тюнингом”
Но настоящую трагедию Клавдия сотворила с молодой парой, Витькой Соколовым и Любашей Зориной. Дело было в середине восьмидесятых. Витька вернулся из армии, высокий, кудрявый, в хромовых сапогах.
Любаша работала почтальонкой, носила по домам газеты и пенсии. Была она девушкой скромной, стеснялась так, что глаз поднять не смела, только краснела, как маков цвет. Была она моложе Витьки и, до армии он не замечал её, а тут – как увидел её, так голову потерял.
И Любашке он нравился очень.
Стал Витька Любу с танцев провожать, конфеты ей покупал, гуляли они по вечерам за околицей. И всё, вроде, хорошо было. О свадьбе не говорили ещё, но по деревне слухи уже ходили, что пара красивая и скоро, наверное, поженятся.
И вот как-то вечером Клавдия прибегает к Витькиной матери, запыхавшаяся, глаза горят. Погода тогда стояла душная, перед грозой. Небо наливалось синевой, и ласточки низко стригли воздух, прямо над головой.
– Ой, Нюра, беда! – запричитала Клавдия, утирая пот платком: – Стыдно сказать, да тебе, как матери, знать надо. Видела я сейчас Любку Зорину… С кем? С киномехаником новым! Да не просто так, а в логу у речки. Лежат прямо на траве, милуются, и одежда… рядом лежит. А они – как Адам и Ева… Ой, Нюра! Порочная это девка, хоть и прикидывается скромной.
Врала Клавдия складно. Любаша в тот день почту разносила и, чтоб сократить путь, действительно прошла логом у реки. А киномеханик новый там рыбачил. Поздоровались, поговорили минут пять и, она заторопилась – люди газеты ждут.
А Клавдии и этого было достаточно – увидела, домыслила и донесла. И про одежду придумала – для убедительности.
Нюра, Витькина мать, была женщина суровая, старых правил. Для неё честь превыше всего. В тот же день, под раскаты первой в том году, долгожданной грозы, она устроила Витьке разнос. Кричала, что Любаша “порченая девка”, что Клавдия своими глазами видела, а это – позор на всю деревню.
Витька не верил в такой бред, он хорошо знал Любашу и пытался донести это до сознания матери, Но мать стояла на своём: “Клавдия врать не станет, ей зачем?”
И Витька дрогнул. На следующий день он прошёл мимо Любаши, не поздоровался, а вечером уехал в город искать работу. Любаша ждала его. Она ничего не понимала. Девушка постоянно выходила на крыльцо и смотрела на дорогу, с которой должен был появиться Витька.
Шли дни, недели. Стоял август, пахло прелыми яблоками и горькой полынью. Витька не ехал. А потом Клавдия снова “обрадовала” деревню новостью: мол, Витька в городе другую нашёл, пошустрее нашей Любаши…
И Любаша сломалась. Собрала вещи и уехала к родственникам в соседнюю область. Говорили, что вышла там замуж за какого-то нелюдимого мужика, родила от него, но счастья не было – всё какой-то свет в окошке искала.
… … …
Прошло много лет. Грянули девяностые, потом нулевые. Деревня почти опустела. Витькина мать умерла. Сама Клавдия состарилась, сморщилась, как гриб-сморчок, и уже не бегала, а сидела на своей лавочке и скрипела, как несмазанная телега.
Витька вернулся в отцовский дом доживать век – не сложилось у него с семейной жизнью. Два раза женился, да оба раза разводился. Детей не нажил. Живёт один, больной весь
И вот как-то раз, зимним вечером, когда за окнами выла вьюга, он сидел у меня на кухне и пил чай. Я тоже переехала в деревню, оставив городскую квартиру внучке.
Разговорились о жизни, о прошлом. Я и спросила, отчего он тогда, в восьмидесятых, так круто с Любашей порешил? Витька долго молчал, крутил в руках кружку, потом поднял на меня глаза.
– Мать сказала, будто Клавдия тогда видела… Я же думал, что мать не обманет. А Клавдия… она ж старая, зачем ей врать? Дурак наивный…
Я же в каждой бабе искал её, Любашу… Эх! Чего теперь…
А наутро Витька, несмотря на мороз, пошёл к Клавдии. Я видела в окно, как он стоял у её калитки, а она вышла на крыльцо, закутанная в несколько платков. Витька что-то кричал, махал руками, а она стояла столбом. Потом он ушёл, а вечером я зашла к Клавдии проведать ее – мало ли, сердце у старухи не выдержит стресса.
Она сидела за столом, и впервые в жизни я видела её растерянной. Она не оправдывалась. Она смотрела в одну точку и тихо, сама себе, сказала:
– А я уж и забыла про то лето… про лог этот. Язык мой – враг мой. Да что теперь… Любаша-то десять лет как в могиле. Рак у неё был. Горемычная жизнь-то не красит…
– Клавдия, как это понимать? Так ты тогда неправду про Любу сказала? – я даже заикаться стала от возмущения.
– А что теперь толку от той правды-неправды? Ну, сказала… – Клавдия виновато смотрела в пол.
– Как же ты живешь с этим? Ты же им с Витькой жизнь загубила! – не могла успокоиться я…
_____
Рассказ написан от лица женщины, которая мне эту историю рассказала.
А вам знакомы такие сплетницы?