Внук, мальчишка лет десяти, с любопытством глядя на деда поверх стопки блинов, спросил вдруг:
— Деда, а ты… ты женщин наказывал?
Старый стул под дедом тихонько скрипнул. Словно по команде, плечи сами собой расправились, живот втянулся, как у молодого офицера на параде. В голове, словно старые кинопленки, замелькали обрывки: лица, силуэты, запахи… А первой, предательской мыслью, как лезвием бритвы полоснуло: «Какая же гнида меня заложила? Кто ему это в уши влил? Хоть бы при бабке такое не ляпнул, а то ведь начнет копать, вытащит на свет божий такое, что потом до скончания веков не отмоюсь…»
— Наказывал, — негромко ответил дед, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Бывало. Но реже, чем хотелось бы, — добавил он уже тише, словно про себя.
Глаза внука расширились, стали круглыми, как блюдца. В них плескалось удивление, смешанное с каким-то недетским испугом.
— Дед, ты… бил женщин? — прошептал он, словно боялся, что его услышит кто-то посторонний.
Дед усмехнулся, покачал головой.
— Ну ты даешь, — сказал он, стараясь придать голосу легкость и непринужденность. — Правильно формулируй вопрос. Наказывать и бить — это, знаешь ли, разные вещи. Совсем разные.
И тут воспоминания, словно непослушная река, вдруг сменили русло, и перед глазами всплыла совсем другая картина. Совсем не та, о которой подумал внук.
Девяностые… Время дикое, страшное. Время, когда деньги решали все, а жизнь не стоила и ломаного гроша. Зима. Холод собачий, аж кости ломит. Темно, хоть глаз выколи. Фонари тускло освещают заснеженную дорогу, и от этого тьма кажется еще гуще, еще плотнее. Иду ночью на вокзал. Зачем шел? Да какая теперь разница… То ли встречать кого, то ли провожать. Уже и не помню. Помню только этот липкий, животный страх, который преследовал тогда постоянно.
Навстречу — четверо. Молодые, наглые, уверенные в себе. Волки. Сразу видно — ищут жертву. Парень с девушкой, что шли чуть впереди, продолжают идти, не обращая на них внимания. А эти двое остановились. Разговаривают о чем-то, переминаются с ноги на ногу. И я понимаю: сейчас будут брать в клещи.
Что делать? Бежать? Глупо. Все равно догонят. Да и куда бежать в этой темени? Драться? Четверо все-таки. Шансов мало. Но иного выхода нет.
Выхожу на проезжую часть. Машин почти нет, да и кому какое дело до того, что тут происходит? Самый здоровый, накачанный, повторяет мой маневр. Тоже выходит на дорогу. Идет навстречу. Ухмыляется. Зверь.
Начинаю переходить от одного бордюра к другому и обратно. И этот, как обезьяна, повторяет за мной. Улыбка до ушей, глаза горят. Предвкушает развлечение. Думает, сейчас потешится вволю. Дурачок.
Даю ему возможность чуток порадоваться. Секунд десять, не больше. И бью. Резко, неожиданно. Нож был всегда со мной. Маленький, но острый. Бью в горло. Целился в сердце, но промахнулся. Улица — это не ринг и не татами. Тут свои правила. Тут нет чести, нет справедливости. Тут есть только жизнь и смерть.
Но чуть не довернул кисть. Лезвие вошло неглубоко, попал в челюсть. Хруст костей, брызги крови. Джентльмен удачи, видимо, испытал болевой шок. Замер на мгновение, глаза остекленели. А у меня сломалось лезвие. У самой рукоятки. Клинок остался в его челюсти. Вот тебе и немецкое качество…
Подбегает напарник. Тоже молодой, злой. Сейчас вдвоем накинутся. Если бы накинулись все трое одновременно, мне пришлось бы туго. Но тут все пошло как на тренировке. Как будто кто-то руководил моими движениями. Уклоняюсь от удара, бью в ответ. Снова уклоняюсь, снова бью.
Пока с ними возюкался, чуть не забыл о даме. Стоит в стороне, наблюдает. Думал, она для антуража. Если появятся менты, будет отмазывать подельников. Типа, это на них напали, а они просто защищались.
Эти глупые мысли меня покинули, когда дама с вертушки попыталась попасть мне в голову ногой. Вот дура! Решила кино посмотреть.
Это в кино такие удары смотрятся эффектно. На практике, когда эти недоделанные каратисты начинают проворачиваться на одной ноге, теряют равновесие, достаточно сделать полшага вперед и ударить его в голову. В данном случае — ее.
Удар получился смазанным, но равновесие она потеряла. Упала на спину, как мешок с картошкой. И тут я понял: это не антураж. Это настоящая волчица. Опасная.
Но добивать не стал. Хватит. Да и нож сломался. Ушел. Просто ушел. А что с ними стало? Не знаю. Да и знать не хочу.
Дед замолчал, уставившись невидящим взглядом в окно. За окном, тем временем, разгорался новый день. Солнце робко пробивалось сквозь серые тучи.
— Ну что ты, внучек, — сказал дед, наконец, поворачиваясь к внуку. — Как ты мог такое подумать? Я не то что женщин не бил, я вообще никогда не дрался. Даже в школе был самым примерным мальчиком. Меня моя инспекторша по делам несовершеннолетних всегда ставила в пример. Это женщины иногда меня били. Вернее, пытались, — добавил он, усмехнувшись.
Внук молчал, глядя на деда недоверчивым взглядом. Он словно пытался разгадать какую-то сложную головоломку.
А дед смотрел на него и думал: «Рано тебе еще знать правду, парень. Рано… Живи пока в своем мире, где дед — добрый и пушистый. А я свои грехи сам отмолю… Если успею».
Он встал из-за стола, подошел к окну. Долго смотрел на просыпающийся город. На лица спешащих на работу людей. На играющих во дворе детей. И ему вдруг стало очень грустно. Грустно от того, что жизнь проходит. От того, что он так и не смог стать тем, кем мечтал в детстве. От того, что на его руках кровь. И от того, что эту кровь уже никогда не смыть.
А затем он вспомнил другой случай. Далёкий, словно из прошлой жизни. И этот случай был совсем о другом.
После работы, уставший, как собака, брёл домой. Осень вступала в свои права. Листья уже пожелтели и опадали, шурша под ногами, словно пересыпали монеты. Дождь моросил мелкий, противный, пронизывающий до костей. Хотелось одного — добраться до дома, залезть под тёплое одеяло и забыть обо всём на свете.
И вдруг услышал крик. Женский крик. Испуганный, отчаянный.
Сначала подумал — показалось. Мало ли что может приглючиться уставшему человеку. Но крик повторился. Снова. И тогда я понял — не показалось. Кто-то нуждается в помощи.
Не раздумывая ни секунды, свернул в тёмную подворотню, откуда доносились крики. И увидел картину, от которой кровь застыла в жилах.
Двое отморозков тащили молодую девушку вглубь двора. Рвали на ней одежду, орали матом. Она отбивалась, как могла, но силы были неравны.
Что делать? Вызывать милицию? Пока приедут, может быть уже поздно. Да и кто знает, чем это всё закончится…
И тогда я решил вмешаться. Просто не мог поступить иначе.
Бросился на этих подонков, как разъярённый зверь. Первая мысль — убить. Задавить гадов. Чтобы другим неповадно было.
Но сдержался. Нельзя. Нельзя уподобляться им. Иначе чем я тогда от них отличаюсь?
Драка была короткой, но жестокой. Они сопротивлялись, как бешеные собаки. Кусались, царапались, пытались ударить. Но я был сильнее. Злее.
Сначала одного свалил с ног. Удар под дых, и он согнулся пополам, как сломанная кукла. Потом второго. Тот хоть и был крупнее, но драться толком не умел. Пара ударов в челюсть, и он уже валялся на земле без сознания.
Девушка стояла, прижавшись к стене, вся в слезах.
Смотрела на меня испуганными глазами.
— Ты… ты спас меня, — прошептала она.
Я молча кивнул. Подошёл к ней, помог подняться. Отдал ей свой плащ, чтобы прикрыться.
— Спасибо, — повторила она. — Я не знаю, что бы со мной было, если бы не ты.
— Всё хорошо, — сказал я. — Главное, что всё закончилось.
Проводил её до дома. Убедился, что она в безопасности. И ушёл. Просто ушёл. Не попросив ничего взамен.
Утром проснулся с чувством выполненного долга. С чувством, что сделал что-то хорошее. Что не зря прожил этот день.
И тогда я понял: наказывать можно по-разному. Можно кулаками. Можно ножом. А можно просто протянуть руку помощи тому, кто в ней нуждается. И это, порой, гораздо важнее. Гораздо нужнее.
Но… все равно не давало покоя то, с чего начал внук. Наказывал ли он женщин? С позиции внука - безусловно, да. И возразить нечего. Другое дело, свою правду не расскажешь, тем более, что она такая неприглядная. Останется думать внуку, что дед его - злодей. Что ж, не привыкать.
Дед снова посмотрел на внука. Тот по-прежнему сидел за столом и ковырялся в тарелке. Видно было, что его терзают сомнения. Что он не может понять, кто же на самом деле его дед.
И дед решил рассказать ему еще одну историю. Историю, которая произошла много лет назад. Историю, которую он до сих пор вспоминает с болью в сердце.
Однажды, ещё будучи совсем молодым, он познакомился с девушкой. Красивой, умной, жизнерадостной. Она покорила его сердце с первого взгляда. И он влюбился. Безоглядно, безрассудно.
Они встречались несколько месяцев. Были счастливы. Строили планы на будущее. Мечтали о детях, о доме, о тихой и спокойной старости.
Но однажды всё рухнуло. В один миг.
Он узнал, что она беременна. Радости не было предела. Он был готов носить её на руках. Готов был сделать всё, чтобы она и их будущий ребенок были счастливы.
Но она вдруг заявила, что не хочет этого ребенка. Что ей нужна карьера, что дети ей помешают. Что она не готова жертвовать своей жизнью ради какого-то там младенца.
Он был в шоке. Он не мог поверить своим ушам. Как такое возможно? Как можно отказаться от собственного ребенка?
Он пытался её уговорить. Умолял её одуматься. Говорил, что они вместе справятся со всеми трудностями. Что он будет рядом. Что он никогда её не бросит.
Но она была непреклонна. Она уже всё решила.
И тогда он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Он её ударил. Один раз. Но этого было достаточно.
Она ушла. Навсегда.
Он долго её искал. Пытался с ней связаться. Но всё было безуспешно. Она словно испарилась.
И только спустя много лет он узнал, что она сделала аборт. И что после этого у неё больше не было детей.
Он до сих пор винит себя за тот удар. За то, что не смог сдержаться. За то, что разрушил её жизнь. И свою тоже.
Эта история научила его многому. Научила тому, что насилие — это не выход. Что оно никогда не решает проблем. А только усугубляет их. Научила тому, что нужно уметь прощать. Не только других, но и себя.
Но главное — она научила его тому, что нельзя судить людей по первому впечатлению. Что за каждой маской скрывается своя история. Своя боль. Свои страхи.
— Понимаешь, внучек, — сказал дед, глядя в глаза внуку. — Жизнь — штука сложная. И в ней всякое бывает. Главное — оставаться человеком. Даже в самых трудных ситуациях.
Внук молчал. Но в его глазах уже не было того испуга, который был в начале разговора. Теперь в них читалось понимание. И сочувствие.
Он подошёл к деду, обнял его крепко-крепко. И прошептал:
— Я люблю тебя, деда.
И дед понял, что всё не зря. Что он смог донести до внука что-то важное. Что он смог открыть ему частичку своей души.
А потом они вместе пошли гулять в парк. Кормили голубей. Катались на каруселях. Играли в прятки. И смеялись. Просто смеялись. Как будто и не было никакого тяжелого разговора.
Но дед знал, что этот разговор останется в памяти внука навсегда. И что он поможет ему стать настоящим человеком. Человеком, который умеет любить. И прощать.
А вечером, когда внук уже спал, дед достал из старой шкатулки фотографию. На фотографии была изображена молодая девушка. Счастливая, улыбающаяся.
Он долго смотрел на неё. И тихо прошептал:
— Прости меня…
И слёзы потекли по его морщинистому лицу. Слёзы боли. Слёзы раскаяния. Слёзы любви.
Он так и не смог её забыть. И никогда не забудет. Она навсегда осталась в его сердце.
