Когда мы были на войне, там каждый думал о своей любимой или о жене.
А он не думал. Не о ком было.
Алексей Синельников лежал в госпитале, смотрел в потолок и считал трещины. Двадцать три штуки. Потом сбился и начал заново. Нога ныла, спина ныла, и вообще всё ныло. Но это ерунда. Главное — живой.
В палате было еще шестеро. Кто-то стонал, кто-то спал, кто-то курил в форточку, матерясь на санитарок. Дым тянуло в коридор, оттуда доносились крики: опять кого-то привезли. Война не кончалась.
— Синельников, на перевязку.
Он встал, захромал в процедурную. Там, у стола, стояла она.
Нина. Он тогда ещё не знал, как её зовут. Просто женщина в белом халате, лет тридцати, с тёмными волосами, убранными под косынку, и с глазами, которые смотрели так, будто всё уже видели и ничего их больше не удивит.
— Садись, — сказала она.
Он сел. Она размотала бинты, посмотрела рану, потрогала пальцами.
— Заживает. Через неделю пойдёшь.
— Куда пойду? — спросил он.
— На фронт, — ответила она. — Куда ж ещё.
Она закончила, наложила свежие бинты, повернулась уходить.
— Погоди, — сказал он. — Как вас зовут?
Она остановилась, посмотрела на него.
— Нина. А тебе зачем?
— Просто так, — ответил он. — Чтобы знать.
Она усмехнулась и ушла.
---
В тот вечер он не спал. Лежал и думал о ней. Почему-то запала в голову. Глаза эти, усталые, и руки в мелких шрамах. Руки, которые, наверное, сотни жизней спасли.
Утром она пришла снова. Проверила повязку, молча. Он смотрел на неё и не знал, что сказать.
— Ты чего уставился? — спросила она.
— Ничего, — ответил он. — Смотрю.
— Насмотрелся уже? — усмехнулась она.
— Нет, — сказал он. — Не насмотрелся.
Она покачала головой и ушла.
---
Через три дня он узнал про неё. Подслушал разговор медсестёр в коридоре.
— Нина-то наша, говорят, из блатных.
— Да ну?
— Точно. Муж у неё был большой человек, в тридцать седьмом посадили. Она сама чуть не села, чудом спаслась.
— А как сюда попала?
— Добровольцем. Говорят, искупает.
Алексей лежал и думал. Жена врага народа. Таких не жалуют. А она здесь, каждый день, спасает людей. И никто не знает, что у неё внутри.
---
Ночью она пришла сама.
Села на край койки, посмотрела в окно. Луна светила, белая, холодная.
— Не спишь? — спросила.
— Не сплю, — ответил он.
— Я тоже.
Помолчали. Потом она сказала:
— Ты про меня слышал, наверное. Про мужа.
— Слышал, — сказал он.
— И что думаешь?
— Ничего не думаю, — ответил он. — Война всё спишет.
Она повернулась к нему. Глаза блестели.
— Ты так думаешь?
— Думаю, — сказал он. — Я сам ни во что не верю. Ни в Бога, ни в людей, ни в любовь эту. А война — она просто есть. И мы в ней.
Она взяла его руку, сжала.
— А зря, — сказала. — Люди разные бывают. И любовь тоже.
— Не знаю, — ответил он. — Не встречал.
— Может, встретишь.
Она встала и ушла. А он остался лежать и смотреть в потолок. И почему-то сердце колотилось, как сумасшедшее.
---
После той ночи всё изменилось.
Они встречались каждый вечер. Сидели на крыльце, если погода позволяла, или в пустой палате, где никого не было. Говорили обо всём.
Она рассказала, как хоронила мужа — без гроба, в общей могиле. Как скиталась по чужим углам, как пришла в госпиталь, как привыкла к смерти.
Он рассказал о детстве. О матери, которая умерла, когда ему было пять, об отце, который пил и бил, а потом замёрз пьяный в сугробе. О тётке, которая считала его обузой. О заводе, об общежитии, о том, как не ждал от жизни ничего хорошего.
— А теперь? — спросила она.
— А теперь не знаю, — ответил он. — Теперь, кажется, есть ради чего жить.
Она посмотрела на него долгим взглядом и ничего не сказала.
---
— Нина, — сказал он однажды. — Я...
— Молчи, — перебила она. — Я знаю.
Они сидели на крыльце. Она положила голову ему на плечо. Он обнял её.
— Что с нами будет? — спросила она.
— Не знаю, — ответил он. — Но сейчас мы вместе. Это главное.
Она поцеловала его. Легко, в губы. И он понял, что пропал. Совсем.
---
Месяц пролетел как один день.
Они гуляли по городу, когда он начал ходить. Сидели в парке, смотрели на детей, которые играли в войну. Ходили на рынок, покупали семечки. Он подарил ей цветы — ромашки, сорванные в поле. Она прижала их к груди и заплакала.
— Ты чего? — спросил он.
— От счастья, — ответила она. — Я думала, у меня уже никогда не будет счастья.
Он обнял её. И думал только об одном: только бы не кончилось.
---
Выписка назначена на утро.
Он не спал всю ночь. Сидел на койке, смотрел в окно. Она не пришла — дежурила в операционной, тяжёлые раненые поступили.
Утром пришла чужая медсестра.
— Синельников? На выписку.
— А Нина Петровна?
— Занята. Идите.
Он вышел во двор. Санитарная машина уже ждала. Он оглянулся на здание — никого.
— Садись, боец, — крикнул шофёр. — Не тяни.
Он сел. Машина тронулась. И в этот момент из дверей выбежала она.
— Лёша! — закричала. — Лёша!
Он вскочил, хотел спрыгнуть, но машина уже набрала скорость. Она бежала за ним, махала рукой, плакала.
— Я вернусь! — закричал он. — Слышишь? Я вернусь!
Она остановилась, упала на колени прямо на дорогу. Он видел, как она плачет, пока машина не скрылась за поворотом.
Он сел, закрыл лицо руками. И заплакал тоже.
---
Он писал ей каждый день. Короткие письма-треугольники. Писал из окопов, из блиндажей, с коротких привалов.
«Нина, я жив. Скучаю. Помню. Люблю».
Она отвечала реже. Почта работала плохо, письма терялись. Но каждое её письмо он перечитывал по десять раз, прятал на груди.
«Лёшенька, родной мой, — писала она. — Я жду. Я очень жду. Ты только вернись».
---
Это случилось под Корсунь-Шевченковским.
Танки, артиллерия, мясорубка. Он сидел в ремонтной летучке, ждал вызова. Вдруг рядом разорвалось. Его отбросило, ударило головой о борт. Он потерял сознание.
Очнулся в госпитале. Через месяц.
— Что помнишь? — спросил врач.
— Ничего, — ответил он. — Темнота.
— А как зовут?
— Алексей... Алексей Синельников. Кажется.
— А где воевал?
— Не помню.
Врач вздохнул.
— Бывает. Контузия тяжёлая. Со временем вернётся.
---
Память возвращалась кусками. Сначала завод, потом деревня, потом война. А потом — она.
Нина. Женщина в белом халате. Госпиталь. Ромашки. Проводы.
Он вскочил, заметался по палате.
— Где она? Где Нина?
— Какая Нина? — не понимали соседи.
Он написал в тот госпиталь. Ждал месяц — ответа нет. Написал ещё раз. Тишина.
Потом ему сказали: госпиталь разбомбили осенью сорок четвёртого. Прямое попадание. Много погибших.
Он сидел и смотрел в одну точку. В ушах шумело.
— Нина...
---
Война кончилась. Он демобилизовался. Поехал в тот город, где был госпиталь. Город стоял разрушенный, госпиталя не было — одни развалины.
Он ходил по улицам, вглядывался в лица. Искал её.
— Нина! — звал иногда. — Нина!
Люди оборачивались и проходили мимо.
Он искал месяц. Два. Три. Никто не знал женщины по имени Нина из госпиталя.
Он уехал ни с чем.
---
Потом была другая жизнь. Работа, общежитие, водка по выходным. Иногда женщины — на ночь, без имени. Он жил как все. Работал, пил, старел.
Но по ночам ему снилась она.
---
Это случилось через десять лет после войны.
Он ехал в поезде. Напротив сидела женщина. Пожилая, усталая, в дешёвом пальто. Смотрела в окно.
Что-то в ней показалось ему знакомым.
— Простите, — сказал он. — Мы не встречались раньше?
Она повернулась. Посмотрела долгим взглядом.
— Нет, — сказала она. — Не думаю.
— Извините, — сказал он. — Показалось.
Она кивнула и снова отвернулась к окну.
Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Сердце колотилось где-то в горле. Нет, не она. Не может быть. Та была моложе.
Поезд подходил к станции. Женщина встала, взяла узелок, пошла к выходу.
— Постойте! — крикнул он. — Как вас зовут?
Она обернулась уже на перроне.
— Нина, — сказала она. — А что?
Поезд тронулся. Он рванулся к окну, но она уже скрылась в толпе.
— Нина! — закричал он. — Нина!
Он бил руками по стеклу, но поезд уносил его всё дальше.
А она стояла на перроне и смотрела вслед. Смотрела и не узнавала.
---
Он сошёл на следующей станции. Ждал обратный поезд четыре часа. Вернулся в тот город. Искал её три дня. Обходил вокзалы, рынки, улицы.
Не нашёл.
---
Она исчезла. Растворилась в миллионах таких же усталых женщин. Может, уехала дальше. Может, умерла. Может, просто не захотела, чтобы её нашли.
Он так и не узнал.
---
Когда мы были на войне,
Когда мы были на войне,
Там каждый думал о своей
Любимой или о жене.
А я в любовь не верил, нет,
А я в любовь не верил, нет,
Пока не встретил на войне
Тебя, желанная, во сне.
И я забыл тебя, любя,
И я забыл тебя, любя.
---
Он умер в семьдесят девятом. В общежитии, один, никому не нужный. Соседи нашли через три дня.
В кармане пиджака нашли маленькую иконку Николая Угодника и пожелтевшую фотографию женщины. Никто не знал, кто это.
На обороте было написано карандашом: «Нина. 1943».
И всё.