Вечно эта Маркова вляпается куда не надо. К примеру, весной ездили всей редакцией на пикник, и никому ничего. Редактор даже снял свои брендовые «барракуды» и носки, расхаживал белыми ступнями по сухой прошлогодней траве. Раскидывал руки и декламировал:
Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте Родину мою».
- Да... Александр Сергеевич - это наше всё... - вздохнула бухгалтерия. Маркова прыснула, а редактор говорил, что с каждым шагом наливается чудодейственной силой. Как Илья Муромец, который тридцать лет и три года сидел на печи, а прошёлся по родной-то матушке земле — и стал богатырём.
А Маркова приземлилась у костра на минуту, и ей в попу впился клещ. Хорошо, что не энцефалитный, но сколько было беготни, нервов.
Вот и сегодня: знала, что нельзя надевать белую водолазку, а потом захотеть жирного рассольника. Ей бы вообще только в слюнявчике за стол садиться. Пожалуйста: брызнувшая оранжевая капелька расплылась на животе в пятно. Такое не выведешь, пропала итальянская водолазка.
Но рассольник был так горяч и вкусен. А фуршеты, на которые приглашали рядовых журналистов, так редки. А Маркова так продрогла и проголодалась, бегая с камерой по цехам птицефабрики. Фабрика отмечала славный юбилей: одна из немногих, выстоявших в девяностые годы в неравном бою с ножками Буша. По слухам, их тогда мёрзлыми глыбами, в огромных лотках продавали на рынке за копейки.
Худенькая технолог рассказывала, как курятина коптится на ольхе и яблоне: дух стоит, слюнки текут!
- А посоветуйте, какие копчёности лучше брать? Как профессионал?
- Как профессионал? Никакие. Давно замачиваем в красителях-усилителях, в химии, типа жидкого дыма, - тут технолог спохватилась: - Я вам этого не говорила. Диктофон выключен?
Да если и включён, маленькое нечаянное откровение не попадёт в газету: кто захочет судиться с мощным агрохолдингом? Как говорит завотделом рекламы: кто девушку ужинает, то её и танцует.
Маркова стёрла запись на глазах технолога: ни к чему подводить человека. И поспешила в людную, шумную и тёплую столовую. Там столы ломились от блюд с ветчинными и колбасными нарезками, с горами мясных рулетов и жареных окорочков. А на первое в тарелках дымился рассольник в золотистых блёстках жира, на двойном курином бульоне. И с собой отправили по большому фирменному пакету с деликатесами: месяц можно понемножку лакомиться.
Выгодные задания Марковой время от времени подбрасывал редактор. Сотрудники шептались: по блату, и на самом деле между начальником и подчинённой витало что-то эдакое, лёгкое, недосказанное, на уровне удушливой волны, не гуляний под Луной, слегка прикосновений рукавами... Ну ладно, откроем секрет: Маркова была влюблена в редактора. Платонически. Она бы не прочь броситься с головой в омут настоящего чувства. Но редактор был женат.
***
О Марковой. В университете её называли шизанутой и одержимой, зато у декана она ходила в любимицах.
Темой дипломной работы выбрала освещение проблем областной онкологии. Какому нормальному человеку в голову пришла бы дикая идея завести блог от имени якобы неизлечимой больной и с помощью ИИ создать образ измождённой, лысой девушки? «Чтобы перевоплотиться, врасти в её боль, каждой клеточкой прочувствовать, понимаете?»
- Это кощунство, ты чокнулась? - сокурсница стучала кулачком по лбу: - Люди эту болезнь вслух боятся произнести, чтобы не притянуть, тьфу, тьфу, чур меня. А ты на себя примеряешь. Совсем ку-ку: кармы не боишься? Прилетит вот тебе от боженьки.
Маркова всё лето ходила в хоспис, как на работу, и поняла: святые на земле есть — и это не бьющие поклоны монахи и старцы отшельники. Это истаявшие мальчики и девочки на вдавленных подушках, с огромными светящимися глазами. Они уходили туда и оставляли зарок остающимся: «Цените жизнь. Каждый день, каждую минуту, каждый шаг, каждый луч солнца и глоток воздуха. Живите за нас». Тщетно. Мающиеся от здоровья безумцы не слышали их слабых голосов.
***
Да, вот такая она, Маркова... Приговорите её к расстрелу - знаете, что бы больше всего её мучило, о чём бы кровью обливалось сердце? Что нету под рукой ручки и бумаги, и ей не успеть передать людям, что чувствует обречённый на смерть. Последняя ночь, топот сапог в коридоре, поворот ключа в замке. И финал, вспышка, когда Вселенная, время и пространство схлопываются, втягиваются в точку сингулярности, в чёрное отверстие дула. Действительно ли проносится жизнь перед глазами, есть ли свет в конце туннеля?
- Свет из туннеля есть, Маркова, даже если смотреть из задницы, - обнадёжила добрая сокурсница.
***
Маркова насторожилась, когда после череды тёток предпенсионного возраста в кресле редактора увидела тонкого сероглазого красавца с серебристыми висками, с лёгкой небритостью, в джинсах, в замшевом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Состарившийся Дориан Грей.
«Винный парень», - цокнула языком завотделом сельского хозяйства Нинель. Она закончила Плехановку, жила в их городе временно по семейным обстоятельствам и всячески позиционировала себя как бриллиант, упавший в пыль. Не могла дождаться, когда уберётся из этой дыры в приличное место.
Каждый раз, садясь за клавиатуру, закатывала глаза: «Пойти, что ли, пометать бисер перед свиньями». Неблагодарные свиньи - это читатели, а выскакивающие с пулемётной скоростью из-под её гелевых ногтей слова — жемчуг, ядра и чистый изумруд.
В первый же день Маркова и редактор столкнулись на подоконнике в курилке и азартно заспорили, сейчас и не вспомнить, из-за чего. Спор этот растянулся на годы, только темы менялись.
Кратковременных жарких стычек в курилке и в столовке не хватало, дебаты переносились на следующий день. Это было похоже на бесконечный шахматный турнир с отложенными партиями. Дома Маркова вынашивала достойный ответ, продумывала, какую двинет фигуру и какой комбинацией поразит противника. Назавтра редактор двумя ходами, как ребёнка, разбивал её и смеялся прищуренными серыми глазами.
Возможно (Марковой хотелось так думать), он растил из неё гроссмейстера. Любовался, как на необъезженную строптивую лошадку, и по-крупному ставил на неё.
Со временем стала ловить себя на том, что ей хочется угадать и угодить ему. При каждой очередной творческой находке, метком описании детали, удачном обороте - представляла его лицо, как он читает и щурится от удовольствия, и слышала поощрительное: «А девочка-то растёт». И почему-то на ум приходили царскосельские скачки, конкур и Фру-фру, которая составляла с Вронским одно летящее, сладкой и мучительной струной вытянутое тело. И он похлопывал белой перчаткой по тёмному от пота атласному крупу: «О, милая, прелесть моя! О!»
***
Маркова ехала в деревню Дёмино писать о стопятилетней бабушке. У них в области в последнее время просто расцвёл марафон долгожительниц, не успевали чествовать. Говорят, в советское время столько жили чабаны из высокогорья. Люди в открытках писали: «Желаем кавказского долголетия».
Одной старушке сто лет, другой сто три, третьей вообще стукнуло сто семь! Поразительно: пережили войну, голод, по-мужичьи ломили в колхозе, обмораживали ноги в лаптях, криком кричали от ломки в косточках: подёргай-ка дважды в день за сиськи двадцать бурёнок, поноси на горбу воду из ручья, надёргай мёрзлой соломы из стогов. Жили на одной картошке…
- Это потому, что всё натуральное было. А знаешь, какие у них сегодня пенсии? Родня на этих старух не надышится, - это Нинель. Нет ничего более постоянного, чем временное, вот и Нинель застряла, никак не могла покинуть их постылый городишко. Никогда не преминет вставить что-нибудь противное, прямо женщина-загадка: загадит всё, к чему прикоснётся. - А ещё (добавляла шёпотом) небось, в паспорте подрисовывали десяток-другой лет. Тогда с этим было просто: поставят сельсоветчику бутылку... - и уже громко: - Мы, гнилое поколение инвайта и юппи, столько не проживём.
Продавали в девяностые в пакетиках порошок химических расцветок: просто добавь воды…
***
Бабушка оказалась бесплотная до прозрачности, слабенькая, но шустрая. Всё порывалась налить трясущимися руками чаю, подложить гостье пирожка. Её со всех сторон останавливали невестки и дочери, самим уже хорошо за восемьдесят.
- Она у нас молодец, да, мама? Блоха под ногами не задохнётся. Вот она капельку сладкого винца выпьет и «верёвочку» спляшет.
Скатали половики, в доказательство бабушка, поддерживаемая с обеих сторон, беззвучно потопала - пошелестела по половицам детскими валеночками. Пошатнулась, плясунью подхватили как пушинку, усадили на диван.
На традиционный вопрос: «Поделитесь секретом, что надо делать, чтобы дожить до такого возраста?» - юбилярша махнула костяной ручкой: «Кабы знали чё делать, на земле ба камунизм был».
И тут же начала тихо заваливаться набок на подложенную подушку: утомилась, заснула.
- Пока ваш дом искала, женщины у магазина говорят: «А, это вам к Обушку». Обушок - девичья фамилия?
- О-о, тут можно сериал снимать. Хоть и советская власть, а время тогда было дикое, к женщинам отношение как к домашней скотинке. Один смолой пристал, проходу не давал. Мама-то и сейчас у нас красавица, а тогда пером не описать. Бойкая, за языком не угнаться босиком, всё его на смех при людях подымала. Так-то тоже нельзя. Он напейся, обида в голову ударила. Затащил в баню и снасильничал. Косу на кулак намотал, по полу возил, окровавил, растерзал: «Нравится — не нравится, будешь моей. Добром не полюбила — злом заставлю полюбить».
Кто же так девки добивается? Девку нужно пряниками, ситцами, бусами-гребешками завлекать. В дом ввести, где мир и лад: свекровь ласковая, свёкор мудрый, золовки кипящими щами не ошпарят. Так-то принято у добрых людей.
Рассказчицы переглянулись и понизили голос:
- Ну, что, накаркал: полюбила злом. Топор-колун в предбаннике в чурбане торчал, обухом кверху... Помурыжили маму в каталажке да и выпустили, а прозвище прилепилось. Замуж вышла, мы начали рожаться: как горох из стручка выстреливали. Отца на фронте убило.Мама рассказывала: в войну не было так голодно, как после. В сорок седьмом младшие сестрички-близняшки иссохли.
Маркова как раз жевала пирог и поперхнулась, еле откашлялась:
- Как иссохли?
- Обыкновенно, как котятки без молока: маму ветром шатало,груди пустыми тряпочками болтались. Выдолбила ямку, похоронила. А в клуб кино привезли. Журнал показывают:наши солдатики улыбаются,разливают большими половниками суп, немочки в шляпках тянут миски.
***
Когда именинница уснула, на столе из ниоткуда явилась бутылка водки: «Мама на дух не переносит, командирша, до сих пор нас гоняет».
Женщины раскраснелись, заблестели глазами, разгладились морщинками— можно было не сомневаться, что число дёминских долгожительниц скоро пополнится.
- Ну, выпьем за колхозниц, за ярмо их тяжкое, за долю горькую вдовью.
Снова говорили, перебивая друг друга:
- Мама рассказывала: два ли, три ли раза случалось, когда всё, край: бабы в борозде падали. Решались на подсудное дело: скопом окружали и гнали коровёнку на силосную яму. Нечаянно! Ревели и гнали, после корову на суп. Ветеринар акт подписывал, ему выделяли голяшку — тоже мужик сильно рисковал.
- А помните, девки, по ночам сено рвали для нашей бурёнки? Как её звали, запамятовала… Страху натерпимся: увидит объездчик — хорошо, если только кнутом задницу обожгёт. Вот ведь, всё помню, а как нашу кормилицу звали — напрочь из головы. Ты помнишь? И я нет.
- Маруня, - вдруг хрипло, с досадой, сердито даже подала голос спящая старуха. - Маруней корову-то звали.
Женщины переглянулись. Склонились над матерью: спит, только голые веки трепещут, как у галчонка.
- Мы тут к вашему приезду разбирали мамины грамоты— у неё их в чулане чемодан как кирпичами набит, от земли не оторвать! Вот какая она у нас богачка. Отдельно копирки с налогами, самообложением, страховками, облигациями госзайма. План по лесозаготовкам, по поставкам: столько-то сдать мяса, картохи, столько-то шерсти, яиц. Осподи, осподи! Откуда деньги брать— вместо них трудодни, палочки рисовали?
А откуда хочешь! Городских ребятишек в садиках нужно кормить. Мама взвилась: «А наши чё, не ребятишки?!» А ей: «На севера захотела?Контрреволюционные речи поёшь, не с вражьего ли голоса?»
В город бы податься, там посытнее— а куда без документа? До Брежнева, до самого семисят четвёртого года вместо паспортов-справки из сельсовета. Про крепостное право в школе учили, а оно, выходит,никуда не девалось.Мама в один год с городской племяшкой на пенсию вышла. У той пенсия сто рублей, у мамы — 16. Их «шестнадцатирублёвками» звали.
***
- Полюбуйтесь на нашу скромницу, натянула одеяло до носа, - редактор, оперевшись локтем о подушку, любовался на Маркову: - А всю ночь кто кричал: «Я одета в красоту молодости»? Кто оттанцовывал в костюме Евы: «Я сегодня вся как сюрприз, я одежды сбросила груз?»
О боже, она хоть не на столе танцевала?! Вино всегда раскрепощало Маркову - это мягко сказано. И всю ночь он дышал в её шею: «О, милая, о!»
Вскочил, раздвинул шторы, постоял, эффектно пронизанный солнцем. Его оскаруайльдовские изящество и тонкость оказались обманчивы: был он мускулист, явно подкачивался в тренажёрке.
- Ну что же ты, вставай хозяйничай.
В его пустоватой квартире не было намёка на присутствие женщины. Не валялись на подзеркальнике губнушки и расчёска с облачком женских волос, в ванной теснились только мужские шампуни и кремы. Не зря в редакции шептались о странных отношениях редактора с семьёй. На рабочем столе в дорогой рамке фотография жены и дочери, а за два года к нему никто ни разу не приехал.
Коридор в квартире был увешан акварелями-миниатюрами. Церквушки с крестами, покосившиеся избы, кучевые облака, жиденькие плакучие берёзки — всё размыто, будто сквозь слёзы или мелкий дождик. Вспомнилось, как на пикнике он что-то бережно рассматривал в ладони. Она подошла: берестяной завиток.
- Берёзкина кожа. Нежнее шёлка, белее снега, не весомее пуха, невиннее девушки… Какая пронзительная, щемящая среднерусская кротость, не яркость...
Вполголоса, в раздумье прочёл:
Коса. Роса.
Росиночка. Россия.
Любимых слов
Такой простой набор…
- Сами сочинили?
- Запомнились из одной повести.
Он показал Марковой, где что в кухне лежит, назвал хозяюшкой. В кухне включил стеклянную «умную» электроплиту.
- Не люблю машинный кофе, он мёртвый. Умеешь варить?
Был выходной, поэтому к кофе снова добавились коньяк и ликёр, которые Марковой пить категорически бы не надо, но… Как сказала бабушка из Дёмино, если бы все делали «чё надо», на земле давно бы «камунизм» был.
***
У матери в деревне считала дни до конца отпуска. Кое-как дождалась, приехала, бросила сумку в прихожей — и сразу на работу. Неслась, что называется, впереди собственного изображения. В прямом смысле: проекция Марковой обгоняла её на квартал и на углу нетерпеливо гарцевала, топала ножкой: «Скорее, чего копаешься?»
Ура, кабинет открыт! В редакторском кресле в позе Мыслителя пригорюнилась Нинель:
- Слава богу, я тут зашиваюсь. Давай дуй на совещание в мэрию.
- А где редактор?
- Я редактор. Пока исполняю обязанности, но вопрос практически решён.
- А... где он?
- В Испании на ПМЖ. У него там домик, гражданство, жена, дочь. Ты что, не в курсе, вы вроде флиртовали… Хотя да, счастье любит тишину.
Маркова глупо улыбнулась:
- В Испанию? Совсем? А такие слова говорил… Такой патриот.
- Ага, а я балерина. Чем красивее слова говорил, тем выше у него домик в Испании рос. Ты какая-то блаженная, Юля, всему веришь. Нельзя так.
***
Дома она закричала страшно, по-звериному, перемежая крик воем. Про себя. Потому что справа, слева, внизу, вверху жили свою жизнь соседи, а Маркова не эгоистка какая-нибудь, чтобы выплёскивать на людей свои деструктивные эмоции. Выкричавшись, пошла в ванну. Нужно было умыться и загрузить в стирку дорожное бельё. В машинке белел одинокий шёлковый комочек: водолазка. Расправила, зачем-то понюхала подсохшее оранжевое пятно: всё ещё пахло прогорклым рассольником. И тут её чуть не вывернуло.
И сразу стало понятно, почему весь отпуск сосало под ложечкой и мутило по утрам. Даже задумывалась: не боженька ли её настиг своей карой, наказал-таки за лицедейство с онкологией?
И ещё поняла, почему, когда Нинель заговорив о флирте с редактором, скользнула женским взглядом по плоскому, затянутому в джинсы животику Марковой. От её мажущих, липких глаз хотелось закрыться руками.
***
«Давайте знакомиться, девчата. День рождения Машеньки, Маруси (если будет девочка и если всё будет хорошо) жду месяцев через семь. А сегодня день рождения моего блога, назову не оригинально: «Две полоски». Узнала, когда наткнулась на водолазку с застарелым пятном, и меня стошнило. Откуда пятно, почему застарелое, почему не вывела — не важно. Оставим пятна в прошлом, девочки».
Через час, не отрывая глаз от экрана, потянулась за сигаретами. И вздохнула: отныне она не вольный казак, пора бросать вредные привычки. И не засиживаться до трёх ночи, завтра на работу.