Принято считать, что советская ядерная программа началась на пепелище Хиросимы. Нам рисуют классическую картину: август 1945 года, оглушенный новостями Иосиф Сталин срочно собирает академиков и приказывает догнать Америку любой ценой. Красивая, драматичная, но совершенно неточная версия истории. Если поднять архивные документы Государственного комитета обороны (ГКО), реальная точка отсчета смещается в самое темное, голодное и отчаянное время — весну 1943 года.
Страна только-только отбилась под Сталинградом. В руинах лежат тысячи городов, танковые заводы работают на пределе человеческих возможностей, каждый грамм металла и литр горючего идут на фронт. И в этот самый момент, 10 марта 1943 года, руководство страны подписывает распоряжение о создании узкоспециализированной лаборатории для изучения урана.
Зачем воюющей империи, которой отчаянно не хватало обычных снарядов, понадобилось тратить колоссальные ресурсы на непонятную теоретическую физику? Давайте посмотрим на факты.
Самая громкая тишина в истории науки
Эта история началась не в высоких кремлевских кабинетах, а в промерзшей библиотеке Воронежского университета зимой 1941 года. Молодой физик Георгий Флеров, служивший тогда техником-лейтенантом в эскадрилье разведчиков, получил короткое увольнительное и отправился читать свежие иностранные научные журналы.
До войны Флеров занимался физикой атомного ядра. Он открыл свежие выпуски авторитетных американских изданий «Physical Review» и британского «Nature» — и замер.
Из оглавлений исчезли все знакомые имена.
Не публиковался Энрико Ферми. Молчал Лео Силард. Исчезли статьи Нильса Бора и Альберта Эйнштейна. Из журналов словно ластиком стерли само упоминание об исследованиях деления урана. В научном мире так не бывает. Ученые живут публикациями, это их хлеб и статус. Если сотня лучших умов планеты внезапно и синхронно перестала печатать результаты своих опытов по одной конкретной теме, вывод мог быть только один.
Тема стала государственной тайной.
Флеров понял, что за океаном началось создание бомбы невиданной разрушительной силы. Тишина американских академиков оказалась самой громкой сиреной, которую только мог услышать советский ученый. Флеров начал писать письма. Сначала коллегам, потом в Государственный комитет обороны, а весной 1942 года — лично Сталину. В своем послании он прямо указал: «Мы совершаем большую ошибку... Нужно не теряя времени делать урановую бомбу».
Тяжелая папка на столе наркома
Письма Флерова упали на благодатную почву. К этому моменту в Москве уже лежало пухлое досье, собранное советской внешней разведкой.
Еще осенью 1941 года лондонская резидентура НКВД получила от своих агентов (в частности, от Джона Кернкросса, входившего в «Кембриджскую пятерку») копию сверхсекретного доклада британского «Комитета MAUD». В документе черным по белому говорилось: создание урановой бомбы не просто возможно, оно может быть завершено к 1943 году. Более того, там приводились конкретные расчеты критической массы и методы газовой диффузии.
Парадокс ситуации заключался в том, что Лаврентий Берия, курировавший разведку, поначалу отнесся к документам с ледяным скепсисом.
В условиях тяжелейшей войны любая информация о супероружии казалась ему хитроумной дезинформацией британских спецслужб. Логика Берии была железной: англичане хотят заставить СССР впустую потратить миллиарды рублей и тысячи тонн дефицитных материалов на невыполнимый проект, чтобы ослабить советскую промышленность.
Но когда данные разведки совпали с паническими письмами молодого лейтенанта Флерова, игнорировать проблему стало невозможно. Маховик государственной машины медленно, со скрипом, пришел в движение.
Выбор «Бороды» и рождение Лаборатории №2
К началу 1943 года принципиальное решение было принято. Нужно было начинать. Но кто возглавит проект, аналогов которому в истории страны еще не было?
Старейшины советской физики — маститые академики Абрам Иоффе и Петр Капица — вежливо уклонились от этой роли. Они прекрасно понимали, что создание ядерной отрасли с нуля в разрушенной стране — это билет в один конец. В случае провала оправдаться не получится.
Тогда выбор пал на сорокалетнего профессора Игоря Курчатова.
10 марта 1943 года Иосиф Сталин подписал распоряжение ГКО о назначении Курчатова руководителем специально созданной Лаборатории №2 Академии наук СССР (будущего знаменитого Курчатовского института). Коллеги за глаза называли молодого и энергичного Курчатова «Бородой».
Условия, в которых начиналась работа Лаборатории №2, сегодня вызывают оторопь. Весна 1943 года. Москва живет по жестким продовольственным карточкам. Город затемнен, на крышах дежурят расчеты ПВО. А в неприметном здании в Покровском-Стрешнево собирается группа из нескольких десятков физиков. Им выделяют абсолютные приоритеты по снабжению: лучшее оборудование, спирт, платину, графит высочайшей чистоты. Все это вырывалось из фондов Наркомата обороны в обход фронтовых нужд.
Государство пошло на этот беспрецедентный шаг, осознав страшную перспективу: победа над Германией потеряет всякий смысл, если на следующий день после войны в руках у вчерашних союзников окажется абсолютное оружие, способное стирать города в пыль.
Урановый голод империи
Теоретическую базу советские ученые, опираясь на свой интеллект и блестящую работу разведки (операция «Энормоз»), подтянули довольно быстро. Но Лаборатория №2 столкнулась с непреодолимой физической преградой.
В стране не было урана.
Для запуска даже самого примитивного экспериментального реактора требовались десятки тонн чистейшего металла. А Советский Союз до войны ураном не интересовался. До 1943 года его добывали в ничтожных количествах, в основном для получения солей, которыми красили стекло и керамику. Весь разведанный запас страны исчислялся буквально килограммами.
Началась лихорадочная, отчаянная геологическая разведка. В разгар войны, когда каждый солдат был на счету, экспедиции геологов отправлялись в Среднюю Азию, на Памир, в безводные степи Казахстана. Искали старые заброшенные рудники, перебирали отвалы радиевых производств в Ферганской долине.
В Табошаре (на территории современного Таджикистана) был заложен первый секретный рудник. Удушливая жара, нехватка воды, кирки и тачки — в таких условиях добывались первые крупицы сырья для ядерного щита. Лишь позже, в 1945 году, в советскую зону оккупации в Германии попадут запасы уранового оксида, которые позволят совершить решающий рывок. Но в 1943 году Курчатову приходилось буквально собирать радиоактивный металл по крупицам со всей огромной страны.
Невидимый фундамент выживания
Решение, принятое 10 марта 1943 года, стало одним из самых дальновидных в отечественной истории.
Оно не дало немедленного эффекта. До первого взрыва на Семипалатинском полигоне в 1949 году оставалось еще долгих шесть лет колоссального напряжения всех сил империи. Но именно тогда, весной сорок третьего, был заложен тот самый институциональный и кадровый фундамент, который спас страну от ядерного шантажа в послевоенном мире.
Если бы Георгий Флеров не заметил странную тишину в библиотеке, а руководство страны отложило бы "атомный вопрос" до победных салютов, отставание СССР от США составило бы не четыре года, а минимум десять. В условиях стремительно леденеющей Холодной войны и наличия у Пентагона планов вроде «Дропшот» (подразумевавших массированные ядерные удары по советским городам), эти упущенные годы могли бы стоить стране физического существования.
История ядерного проекта — это не только рассказ о бомбе. Это поразительный пример того, как глубокий аналитический ум одного молодого офицера и готовность государства играть вдолгую, вопреки текущей катастрофе, способны изменить ход мировой истории.
А как вы считаете, был ли у Советского Союза шанс избежать втягивания в изматывающую ядерную гонку вооружений после войны, или этот путь был предопределен логикой геополитики? Делитесь своим мнением в комментариях.