Мой верный Hyundai Tucson уверенно месил рыжую глину лесовозной колеи, забираясь всё дальше в глухую тайгу Удорского района Коми. Позади остались сотни километров асфальта и грейдера, впереди — лишь сужающийся коридор вековых елей. Местные в последней жилой деревне смотрели на меня, как на умалишенного, когда узнали, куда я направляюсь с камерой и штативом.
— На Ёма-нюр не суйся, парень, — глухо бросил мне старик у сельпо, набивая трубку. — Ведьмино болото чужаков не любит. Там и в ясный день блудят, а уж к вечеру... Места там гнилые.
Но для документалиста слова «гнилые места» и «местные боятся» — это лучший зов. Я искал остатки исчезнувшего старообрядческого скита, который, по слухам, стоял как раз за этим болотом.
Оставив машину на пятачке сухой земли у разрушенной бревенчатой часовни, я проверил навигатор, закинул рюкзак и шагнул в сырой полумрак леса.
Поначалу идти было легко. Ноги пружинили по ковру из сизого ягеля и багровых листьев черники. Воздух звенел от тишины — такой густой и первозданной, какую не встретишь ни в одном городе. Но чем дальше я уходил от машины, тем сильнее менялся лес. Деревья становились ниже, их стволы покрылись седыми бородами лишайника, а под ногами захлюпала ржавая вода. Начался сфагнум.
Воздух тяжело запах прелой листвой, багульником и какой-то сладковатой гнилью.
Я постоянно сверялся с компасом — GPS здесь умер еще полчаса назад, экран телефона показывал унылый «Поиск сети».
Внезапно лес расступился, обнажив мертвую, ровную пустошь, поросшую редкими, скрюченными сосенками. Ведьмино болото. Оно лежало передо мной, укрытое рваными клочьями наползающего тумана.
Я сделал несколько кадров, ловя в объектив эту мрачную, пугающую красоту. Шаг, еще шаг. Мох под сапогами предательски колыхался, как водяной матрас. И вдруг тишину разорвал звук.
Хлюп. Хлюп.
Так звучат шаги по трясине. Но я стоял на месте. Я обернулся — никого. Только белесый туман сгущался, отрезая путь назад, стирая линию леса, откуда я пришел. Компас в руке сошел с ума: стрелка бешено вращалась, не желая указывать на север.
По спине пополз ледяной пот. День стремительно угасал. В болоте темнеет мгновенно, словно кто-то накидывает на него черный плащ.
Я развернулся, чтобы идти обратно по своим следам, но следов не было. Мох распрямился, скрыв отпечатки сапог. Я ускорил шаг, стараясь держать направление по памяти. Паника — главный враг в тайге, но пульс уже колотился в висках.
Вдруг боковым зрением я уловил движение. Метрах в тридцати, сквозь молочную пелену, проступил силуэт. Сутулая, невероятно худая фигура в темном тряпье стояла у чахлой березы.
— Эй! — крикнул я, и голос прозвучал жалко, утонув во влажном мху. — Выведите меня! Я заблудился!
Фигура не шелохнулась. Но над болотом, словно из-под земли, раздался тихий, трескучий смешок. Он был похож на хруст сухих веток.
Я рванулся в сторону от этого звука, не разбирая дороги. Это была роковая ошибка. Нога ступила на обманчиво плотную кочку, пробила корку мха, и я рухнул в черную, ледяную жижу.
Холод тут же сковал ноги. Трясина чавкнула, радостно втягивая меня по колено, затем по бедра. Я попытался опереться на штатив, но он мгновенно ушел в бездонную торфяную хлябь. Каждое резкое движение лишь засасывало меня глубже. Вода добралась до пояса. Вокруг пахло серой и древним гниением.
«Всё, — мелькнула в голове страшная, кристально ясная мысль. — Вот так и пропадают без вести».
Туман сомкнулся вплотную. И тут из этого тумана прямо ко мне скользнула та самая фигура. Теперь я видел ее вблизи. Лицо, испещренное морщинами, как кора старого дуба. Глаза — бесцветные, как речная галька, смотрящие сквозь меня. Это была старуха. На ней была выцветшая одежда старинного кроя, а в узловатых пальцах она сжимала длинную сухую жердь.
Она не сказала ни слова. Просто протянула мне край жерди.
Я вцепился в шершавое дерево мертвой хваткой. Старуха потянула. В ней таилась нечеловеческая, первобытная сила. Трясина неохотно, с мерзким хлюпаньем отпустила меня, и я вывалился на твердый островок, жадно хватая ртом воздух и дрожащей рукой стирая с лица черную болотную грязь.
Я поднял голову, чтобы сказать спасибо. Чтобы спросить, кто она.
Но передо мной никого не было. Только туман, запах багульника и одинокая кривая сосна, чьи ветви странно напоминали очертания сухого человеческого силуэта.
До машины я добрался уже в полной темноте, ведомый каким-то чудом и светом загоревшихся вдали звезд. Одежда стояла колом, зубы выбивали дробь. Запрыгнув в салон Tucson, я заблокировал двери, выкрутил печку на максимум и включил камеру, которую чудом спас.
Я хотел посмотреть кадры, снятые на краю болота. Но на дисплее была лишь цифровая рябь. И сквозь статичный шум отчетливо пробивался тихий, трескучий смешок.