В тексте Брускина удивляет не экзотика, а спокойная «нормальность» большой клиники. Он приходит в одну из крупнейших берлинских больниц — и видит не витрину, а производство: хирургическое отделение у профессора Мизама, операционная «прекрасная, хорошо оборудованная» и, что для автора важно, с целым поясом прилегающих комнат. Предоперационная для наркоза, отдельные помещения для подготовки — хирургия выстроена вокруг потока, где каждый шаг имеет своё место. Палаты — большие, светлые, просторные. В этом описании много воздуха: будто сама архитектура подсказывает, что больному должно быть не тесно — ни телом, ни дыханием.
Мизам у Брускина — «ещё сравнительно молодой», приветливый и гостеприимный. Но в памяти остаётся не характер, а манера работы: тщательно и быстро. Немецкая школа здесь не «про блеск», а про экономию движений — и, главное, про дисциплину команды. «Все в шапочках, масках и перчатках», швы — кетгут. Это штрихи эпохи, когда асептика уже стала привычкой, а не декларацией.
Из увиденного Брускин выделяет три операции — и они как три окна в клиническую реальность Германии начала 1920-х.
1. Ламинэктомия по поводу опухоли спинного мозга. Пациентка 45 лет: лёгкий парапарез, расстройства чувствительности, нарушение функции мочевого пузыря. Диагностика по тем временам звучит почти современно: люмбальная пункция показывает резкое повышение давления; топика предполагает уровень Th1–Th4. Операция — под эфирным наркозом. Опухоль находят на уровне первого грудного позвонка, плотная, сдавливает спинной мозг, исходит из оболочек. Её удаляют, не нарушая целости мозга. Затем послойное закрытие: мышца и кожа ушиты. В этих строках есть главное: нейрохирургия уже не редкий фокус, а работа, где решает точность и анатомическая логика — даже без МРТ и микроскопа.
2. Аппендэктомия — и «небольшое изменение» техники. Культю отростка захватывают швом и погружают в складку кишки. Это тот самый нерв эпохи: страх перед несостоятельностью и инфекцией заставляет хирургов искать максимально герметичное, «утопленное» завершение. Сегодня мы спорим о вариантах обработки культи спокойно, опираясь на антибиотики и стандарты, а там каждая лишняя капля в брюшной полости — событие.
3. Френикотомия при туберкулёзе лёгких. И вот здесь текст становится особенно «медицински-историческим» — хирургия как терапия, хирургия как попытка выиграть время. Больной с левосторонним лёгочным туберкулёзом: каверны, температура. Под новокаином — разрез на левой стороне шеи вдоль грудинно-ключично-сосцевидной мышцы; после рассечения фасций тупо выходят на переднюю лестничную мышцу и находят диафрагмальный нерв. Его пересекают, нижний конец захватывают «крепким Кохером», вытягивают на восемь сантиметров и отрывают. Жёсткое описание — без сантимента: так создают паралич купола диафрагмы, поднимают её и «успокаивают» поражённое лёгкое, когда пневмоторакс противопоказан или невозможен.
Брускин подчёркивает: в этой больнице — и во многих других — френикотомия «весьма частая». Немецкие терапевты охотно направляют на неё пациентов со средними и тяжёлыми формами туберкулёза. Это важная деталь: граница между терапией и хирургией тогда была подвижной, потому что антибиотиков ещё не было, а значит «лечить» означало менять механику дыхания, коллапсировать лёгкое, выключать движение — любым доступным способом.
Полная статья на сайте:
https://врачебный-обзор.рф/istoriya-meditsiny/sovremennaya-germanskaya-khirurgiya-ix