Деревянные мостки, потемневшие от времени и постоянной сырости, уходили в свинцовую воду. Дед Степан сидел на вкопанном в берег сосновом чурбаке и неотрывно смотрел на пустой железный кол, куцый обрывок цепи и пудовый замок, который теперь запирал пустоту.
Река катила свои тяжелые, холодные волны всё так же, как сто, двести, тысячу лет назад. Только вот лодки больше не было. И мотора не было.
«Браконьер», — Степан покатал это чужое, скрежещущее слово на языке, словно железную дробинку. Выплюнул на влажный песок.
Руки его, покрытые въевшейся в трещины землей и рыбьей слизью, которую не брало ни одно мыло, дрожали. И не от старости, а от бессильной, глухой обиды, перехватившей горло ржавым обручем.
Всё случилось на рассвете, когда над водой еще висело густое, как парное молоко, туманное одеяло. Степан вышел на реку по привычке, прошитой в генах. Так выходил его отец, вернувшийся с фронта без ноги. Так выходил дед, переживший голодные годы только благодаря реке. Так выходили прадеды, чьи безымянные кресты давно покосились на сельском погосте.
Он закинул плавун — старую, проверенную снасть. Плавун не гребет рыбу тоннами, не вычищает русло, как промышленные тралы в устьях. Он берет лишь то, что река сама согласится отдать. Сетка мягко пошла по течению, и вскоре поплавки дернулись. Удар был сильный, уверенный. Сёмга.
Степан вытягивал её бережно, чувствуя тяжелое, упругое сопротивление жизни. Серебристая торпеда, хозяйка северных рек. Он смотрел на нее не с жадностью рвача, а с уважением и благодарностью. Этой рыбины ему со старухой хватило бы надолго: засолить, наварить ухи, пережить долгую полярную зиму, когда пенсия разлетается на дрова и лекарства.
Рев мощного четырехтактного мотора разорвал тишину так внезапно, что Степан вздрогнул. Из тумана, как хищник, вынырнул серый катер рыбоохраны.
Их было трое. Молодые, сытые, в непродуваемых камуфляжных костюмах. Они смотрели на старика не как на человека, а как на галочку в плане поимки нарушителей.
— Что ж ты, дед, закон нарушаешь? — строго спросил старший, щелкая планшетом. — Сёмга на плавун. Статья.
Степан тогда даже не сразу понял. Какой закон? Вот река, вот его дом на косогоре, вон там, за излучиной, покоится его прадед, который эту реку считал своей кормилицей.
— Ребятки, — тихо сказал Степан, стискивая борт своей старенькой смоленой лодки-дюральки. — Я ж не на продажу. Я ж для себя. Испокон веков тут жили, рыбой кормились. Разве ж я вычерпал реку-то? Одну взял, на зиму...
— Перед законом все равны, дедушка, — отчеканил инспектор, оформляя бумаги. — Водные биоресурсы принадлежат государству. Вы незаконно добыли особь атлантического лосося, используя запрещенное орудие лова.
Бюрократические фразы падали, как камни. «Изъятие орудий лова», «арест плавсредства», «штраф за ущерб природе».
Его старенькую «Казанку», которую он клепал и берег пуще глаза, прицепили на буксир. Мотор много раз перебранный своими руками японский движок, на который он копил три года, отказывая себе во всём, — сняли, опечатали.
Штраф выписали такой, что Степану нужно было не есть и не пить целых пять лет, чтобы его выплатить.
Когда катер ушел, утаскивая за собой его лодку, дед остался стоять на берегу один. В резиновых сапогах, в старом брезентовом плаще. Вокруг была его земля, его малая родина, которая вдруг стала чужой.
Теперь он сидел на чурбаке и исповедовался самому себе, потому что больше слушать было некому.
«Получается, я — вор в собственном доме, — думал старик, глядя на темную воду. — Вор, потому что взял у реки рыбу, чтобы не протянуть ноги. А те, кто ставит километровые сети там, где река впадает в море, кто черпает сёмгу квотами, десятками тонн, продавая ее в столицу за бешеные деньги — они законные добытчики. Те, кто сливает с заводов химию так, что малек гибнет — они, значит, уважаемые люди, инвесторы».
Он вспомнил лицо молодого инспектора. В глазах парня не было злобы, была лишь равнодушная усталость человека, выполняющего инструкцию. Инструкцию, написанную людьми в теплых кабинетах за тысячи километров отсюда. Людьми, которые не знают, как пахнет талая вода, как трещит мороз в январе в забытом Богом селе и с каким трудом здесь достается кусок хлеба.
Степан поднялся. Спина привычно заныла. Он погладил мозолистой рукой железный кол, где раньше крепилась лодка.
Он не злился на реку. Река была не виновата. Она всё так же текла к океану, неся свои тайны. Он злился на время, которое перевернуло всё с ног на голову. Время, где бумажка стала важнее права человека жить на земле своих предков так, как они жили до него.
Дед Степан медленно пошел вверх по тропинке, к дому. Из трубы шел сизый дымок — старуха уже затопила печь. Завтра нужно будет идти в райцентр, в контору, кланяться, писать бумажки, просить рассрочку на штраф. И как-то жить на берегу великой реки, не имея права закинуть в нее сеть.
Браконьер шел домой. А над тайгой, не признавая ничьих законов и границ, раскинулось бескрайнее, вечное северное небо.