Купец, общественный деятель, исследователь Русского Севера и писатель Василий Николаевич Латкин родился в 1809 году в Усть-Сысольске – современном Сыктывкаре, столице Республики Коми. Со временем он стал красноярским купцом второй гильдии, а затем получил первогильдейское свидетельство по Троице-Сергиевому посаду под Москвой. В начале 1840-х годов Латкин предпринял две экспедиции, изучая Печору и ее притоки, верхнюю Вычегду и Каму: рассматривал промышленный потенциал края, искал кратчайший путь из Печоры в Обь. Он настойчиво добивался от правительства разрешения открыть на Печору морской путь. Интерес к исследованию Печорского края свел предпринимателя с географом Крузенштерном и многими другими учеными и общественными деятелями.Став совладельцем доходных золотых приисков в енисейской тайге, основал «Печорскую компанию». Но несмотря на успехи Латкина в торговле печорским лесом с Западной Европой через Печорский порт (современный город Нарьян-Мар – административный центр Ненецкого автономного округа), интерес к экспонатам из Печорского края на Всемирной выставке в Лондоне в 1860 году, ему не удалось организовать сообщение с Енисея к Печорскому порту. Успешный предприниматель, увы, обанкротился и в 1869 году умер разоренным.
В 1853 году в очередном томе «Записок Императорского русского географического общества» был опубликован «Дневник Василия Николаевича Латкина во время путешествия на Печору в 1840 и 1843 годах». Дневник написан талантливо, и мы выбрали из него эпизоды, связанные с чаепитиями.
МАРШРУТЫ ПУТЕШЕСТВИЙ
«В 1840 году, живя тогда в Пермской губернии, я через Чердынь перебрался на систему вод Печоры; но, к сожалению, обстоятельства заставили меня оставить край прежде, чем я успел окончить его обозрение... В 1843 году я отправился из Санкт-Петербурга на Печору, через Усть-Сысольск и Печорский Волок. Обозрев страну по Усе до Урала, по Печоре до ее устья и по Ижме до ее вершин, с которых перебрался на Вычегду, и сделавши верхом, пешком и лодкой по горам, разным рекам и речкам более 8 тысяч верст, я возвратился в Усть-Сысольск, а оттуда в Санкт-Петербург».
ЧАЕПИТИЕ НА ЗИМОВКЕ
«С пустынями Печорского Волока (перешейка между системами вод Камы и Печоры. Путь издавна использовался народом коми для путешествий на Урал) я знаком с 1825 года. Вот несколько слов о тогдашнем моем путешествии. Октябрь 1825 года, со своими ненастьями и холодом, уже приближался, когда я начал просить отца моего отпустить меня на Печору. Трудно было проехать нам до села Устьколома 170 верст; в санях, в телегах, а иногда верхом, тащились мы порой по непроходимо- грязной дороге, а иногда по замерзлым колотням... Крепко замерзло когда мы поехали верхом из Устькулома Пожегодским Волоком (сухопутной, проходящей через лес, дорогой в 50 верст между селениями Усть-Кулом и Пожег, на территории современной Республики Коми); опасно было сидеть на неподкованных лошадях: они скользили, того и гляди, что вместе с лошадью упадешь на твердую кору льда... Так мы проехали около 15 верст, и наконец решились взять котомки, отослать обратно лошадей с нашим ямщиком и идти пешком». Далее автор со спутником решают дойти до зимовки звероловов их народа коми («зимовками называют избы, построенные в лесу, где на большое пространство нет деревень»), чтобы переночевать и «нанять одного нести вещи». «Вот мы и перед зимовой избой; мигом долой котомки и я вошел, согнувшись, в низкую дверь. Шесть человек звероловов сидели перед огнем... В печи, сбитой из глины – а это было уже большое удобство – парился ужин; огонь ярко пылал, обхватив смолистые сосновые дрова; дым чуть не до полу носился серым облаком над головами.... Некоторые из звероловов знали меня, и потому были рады гостю. Из моей котомки вынули медный чайник; один молодой парень сбегал к ручью за водою; вода скоро вскипела; я положил чай и, погодя немного с наслаждением пил с домашними сухарями отвар китайской травы... Всем собеседникам я подал по чашке чая; не знаю нравился ли вкус его этим добрым людям; но они пили, да похваливали; иные, верно, в первый и последний раз на всю жизнь лакомились теплою водою с куском сахара... Утром мы встали рано, и опять закипела деятельность – мигом запылал огонь, дым опять плавал над нами облаком. Нам надобно было напиться чаю, звероловам – подкрепить себя на дневной труд завтраком».
ЧАЙ КАК РОСКОШЬ
«Несколько дней как мы в пути, а уже не стало некоторых припасов... Правда, я не позаботился запастись мясом и хлебом, но у нас есть сухари, крупа, масло и квашеное молоко... Мы обедаем после труда прекрасно, с удовольствием, как едва ли обедают за роскошным столом, составленным из множества фантастических кушаньев: труд и следствие его аппетит – чудная приправа, а чай – это наша роскошь. Я с наслаждением сижу за чаем в моей маленькой лодке под парусинной крышей. Чай я пью утром после купанья в 7 часов, вечером в 6 часов и никогда не нарушаю этого порядка. Из немногих оставшихся нам привычных удовольствий – питье чая лучшее, и я берегу его».
ЧАЙ В ДЕРЕВНЕ УСТЬЕ
«Мы ехали по низменностям и лугам, и через полчаса были уже на берегу протока, впадающего в Малый Шар (западный рукав) Печоры. За проливом деревня Устье (современная территория Республики Коми), в которой 22 дома. Туда меня перевез работник... На берегу встретил я высокого старика в малице и обратился к нему с вопросом: не знает ли он дом Михаила Павлова? «Я и есть Михайла Павлов» – отвечал он: – «Милости просим! Мимо меня, старика, не проезжает никто; ко мне однажды изволил пожаловать и губернатор!.. Слава Богу, добрые люди не чуждаются моего двора».
Дом Павлова большой, в два этажа; комнаты убраны порядочно. Старик снял малицу и надел полукафтанье. Стол накрыли белою, чистою скатертью и поставили на нем пять тарелок с чердынскими калачами, пряниками, орехами разных родов; вскипятили самовар и подали чай. Михаилу Павлову около 90 лет; он живет со своей старухой более 60 лет, а она и сегодня еще ткала холст. У старика только один сын, и тот на промысле в море, куда ездит сряду 35 лет».
ЧАЙ В ДЕРЕВНЕ НИКИТЦЫ
«Мы остановились в деревне Никитцы (Ненецкий автономный округ, правый берег Печоры, в 15 км севернее Нарьян-Мара); мне хотелось посмотреть на быт некоторых из ее жителей.
Я пошел в дом Хайминых, которые считаются из самых зажиточнейших крестьян Пустозерского края. Хозяева спали уже, но встали и приняли меня радушно. Хайминых три брата и два племянника; дома только один младший, прочие на промыслах и в тундре у оленей. Все семейство помещается в одном доме, но у каждого своя комната. Молодой хозяин принял меня в своей светлице, которая была не велика, но тепла, чиста, оклеена обоями розового цвета и убрана порядочно. Все в ней так удобно помещено, что всего много, но не тесно. В переднем углу стоит киот с образами, из которых некоторые в серебряных ризах; вокруг стены лавки, два стола, несколько стульев, кровать за занавеской, и шкап с посудой, в коем блестело серебро; у печки медный рукомойник и таз светло-чищенные; над дверьми посудник с фаянсовыми тарелками, подносы и порядочное зеркало на стене; полы устланы коврами ...Конечно, подробности эти могут показаться излишними ; но если принять в соображение, что я описываю житье крестьянина близ устья Печоры, то рассказ мой получит некоторую цену, особенно если вспомнить образ жизни поселян целой России, не исключая и самых промышленных и самых хлебородных губерний...
Вскоре подали самовар, светлый, как золоченый. Хозяйка подавала чай; часа два длилась наша беседа – и опять в путь».
ЧАЙ В ПУСТОЗЕРСКЕ
«Пустозерцы любят жить просторно; у них нет своего леса, но они строят большие домы с несколькими комнатами, хорошо убранными; везде порядок, опрятность, чистота, даже в бедных избах; а где есть маленький достаток, там непременно встречаешь самовар для собственного употребления и чтоб угостить приятеля, потому что чай здесь – предмет первой необходимости. Прежде некоторые чай покупали местами, или цибиками, издерживая в год до 60 фунтов; теперь, когда доходы поубавились, покупают фунтами. Один из жителей Пустозерска говорил мне, что, при недобротности нынешних чаев, он находит лучше покупать его фунтами, тогда как прежде всегда покупал цыбиками. Невозможность жить по-прежнему они стараются прикрыть, и как будто не от недостатка, а от осторожности поступаютъ так.
Входить гость, в какое бы ни было время – и тотчас на столе является чайный прибор и при нем калачи и разные за куски. Не поподчивать чаем здесь считается обидой, разрывом дружбы и Бог знает чем; а потому чаю выходит все еще очень много, в том числе немало цветочного... Купец Алин уверял меня, что он продал ныне в Пустозерске до 400 фунтов чаю, а привезли его и другие; сверх того, привозят много чаю из Ижмы. Пустозерцы покупают чай и сами на ярмарках».
СЕЛО ИЖМА: КТО РАБОТАЕТ, А КТО ПЬЕТ ЧАЙ?
Автор описывает быт Ижмы – села, которое сейчас относится к Республике Коми.
«В Ижме женщины не допускаются в дружескую беседу мужчин, за общее питье чая и т. п. Часто случается, что женщины исправляют мужские полевые работы с наемными работниками, вывозят на поля навоз, убирают скот или заняты другими хозяйственными делами, между тем как мужья их сидят за самоваром, распивая чай, часто с надбавкой коньяка или рома. У пустозерцев, напротив, работают больше мужья, когда их супруги пьют чай».
ВАРКА ЧАЯ ПО-СТАРИННОМУ
«К ночлегу кое-как добрались до деревни Лачевской (на берегу реки Ижмы), которая состоит из двух домов; в одном живет первый переселенец с берегов реки Вишеры, впадающей в Вычегду, Лука Габов. Он оставил родину назад тому лет десять: приволье для скотоводства привлекло его на пустынные берега Ижмы, и он уже обзавелся порядочным хозяйством: до 25 голов рогатого скота, до 75 овец и до десятка лошадей делают его зажиточным поселянином. Недавно к нему переселился тоже с Вишеры другой крестьянин... Семья Луки состоит из 20 человек – это все его дети и внуки. Как богатый мужик он запасается чаем; самовара нет, но чай варят по-старинному в медном чайнике».
ЧАЕПИТИЕ В ХАРЧЕВНЕ НА ПРИСТАНИ
Река Сясь протекает по территории современных Новгородской и Ленинградской областей. В 1840-х годах в селе Колчаново (сейчас относится к Волховскому району Лениградской области) была устроена пристань.
«Сюда же прибывают и отправляющиеся в Петербург с Ярославского и Вологодского края, отсюда путь до Шлиссельбурга или и до Петербурга в лодках, а потому и дешево и покойно.
Харчевня колчановская стоит над Сясью, на красивой местности и всегда битком набита народом: одни идут в столицу потереться между людьми, нажить копейку; другие возвращаются па родину с нажитой копейкой, а иные с нажитыми недугами и пустым карманом. Тут и рассказы новостей, тут передаются вести с родин и из столицы, тут нередко встреча родных и приятелей – потолкуют, побеседуют за чашкой чаю, и прощаются, посылая поклоны и в ту и в другую сторону... Но все прибывающие в знаменитую колчановскую харчевню считают необходимым напиться чайку.
Следуя этому народному обычаю, и я здесь пью чай, усталый, измученный дождем, избитый на ярославской дороге, не выходя из кибитки полные девять часовъ! Мы подъехали к колчановской харчевне на рассвете осеннего туманного утра; в это же время остановились у харчевни лодки с пассажирами из Питера, а в харчевне и без того на ночлеге было много и прохожих и проезжих; все комнаты харчевни наполнились армяками и синими кафтанами, нагольными и лисьими шубами; нагромоздились кучи чемоданов, котомок, тюков с платьем и разным скарбом. И забегала челядь харчевни в ситцевых рубашках и передниках сомнительного цвета; столы покрылись чайными приборами и громадными самоварами, а где недостало их, то чайниками с кипятком. И началась беседа русского народа с игривыми рассказами в память добрых и недобрых хозяев и подрядчиков с поговорками, некоторые товарищи порой отвечали общим хохотом. Нередко слышались требования: «Подбавь водицы, прибавь сахарку, да поторопись, любезный».
Между тем продавцы кренделей и баранков привозных, которых много в колчановской харчевне, чуть не насильно навязывали свой товар проезжим. «Да возьми ты у меня, добрый человек, баранков свежих, самых лучших, в дороге пригодятся и с чайком покушать хороши».
«Чемоданы мои уже сложены в лодку. Добрые русские люди еще чаюютъ и, вероятно, прочаюют долго; иным только что подбавили и скипятили водицу в самоварах, иные еще только что раскраснелись и поразгладили свои длинные бороды и выпили чайку по тринадцатой чашке».
Харчевня, о которой рассказывает автор в 1840 году, вела свою историю с 1814 года.
В ГОСТИНИЦЕ ШЛИССЕЛЬБУРГА
«Приехав сюда, я хотел было отдохнуть, но уснешь ли в гостинице? Еще было темно, как пришли судовщики, а после них с легкой руки начались ношения и требования чая, «горячей водицы и прибавить сахарку». Половой покорно выслушивал приказы гостей и стремглав, как угорелый, каждый раз бежал исполнить их – так до отдыха ли тут усталому путнику! Немного погодя пришли трое молодцов; не то, чтоб они были очень молоды, но и не стары, и расположились пить чай; выпили чашек по семнадцати на брата...»