— Витя, немедленно положи вилку! Ты что, ослеп? Посмотри на амплитуду! Это же чистый некроз, а не еда. У тебя печень отвалится, если ты этот кусок проглотишь.
Тяжелый латунный конус на позолоченной цепочке метался над тарелкой Виктора, описывая бешеная круги. Тетя Люба, грузная женщина с массивной перманентной укладкой и цепким взглядом, держала свой маятник так, словно это был скальпель хирурга, вскрывающий гнойник. Её рука не дрожала, а лицо выражало скорбную брезгливость, будто перед ней лежала не румяная куриная ножка с хрустящей корочкой, а разложившаяся тушка крысы.
— Тетя Люба, это фермерский цыпленок, — голос Марины звучал ровно, хотя внутри у неё всё сжалось в тугой, горячий ком. Она потратила три часа, вымачивая птицу в маринаде из трав, чтобы мясо таяло во рту. — Мы его специально на рынке брали, у проверенных людей. Там никакой химии.
— Милочка, при чем тут химия? — Люба даже не взглянула на хозяйку дома, продолжая гипнотизировать маятник. — Я говорю про информацию. Про тонкие поля. Эта птица умирала в муках. Ты посмотри, как маятник бьет! Против часовой стрелки! Это воронка смерти. Животное знало, что его убьют, оно выплеснуло в клетки кортизол и страх. И ты, Марина, этот страх запекла и подала моему племяннику под видом заботы. Ты хочешь, чтобы у него чакра манипура закрылась?
Виктор, сидевший напротив с занесенной над тарелкой вилкой, затравленно перевел взгляд с жены на тетку. Аромат чеснока и розмарина щекотал ноздри, желудок предательски урчал, требуя еды после длинного рабочего дня, но авторитет тети Любы давил на него тяжелее бетонной плиты. Он медленно, с едва слышным звяканьем, опустил прибор на край тарелки.
— Ну, Любовь Петровна, может, не всё так страшно? — пробормотал он, стараясь улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. — Мариш, правда, пахнет же вкусно. Может, мы просто кожу снимем? В коже же весь вред собирается, ты сама говорила.
— Вкус — это ловушка дьявола, Витенька, — отрезала тетка, наконец убирая маятник в бархатный мешочек, висевший у неё на шее. — Героин тоже людям нравится, но это не повод его употреблять. Ты посмотри на структуру волокон. Они же серые! Это мертвая ткань. Марина, когда готовила, наверняка думала о чем-то плохом. О проблемах на работе, о деньгах, о том, как она устала. Еда впитывает мыслеформы повара. Я вижу здесь сгустки негатива.
Марина стиснула зубы так, что заболели скулы. Она смотрела на мужа, ожидая, что он скажет хоть слово. Что он скажет: «Тетя, прекратите нести чушь, Марина старалась». Что он возьмет эту чертову ножку и съест её с аппетитом. Но Виктор лишь виновато сгорбился и отодвинул тарелку подальше, словно боясь заразиться «некрозом» воздушно-капельным путем.
— Салат тоже проверять будете? — спросила Марина, чувствуя, как леденеют пальцы. — Там огурцы, помидоры и сметана. Овощи вроде как не умирали в муках.
Тетя Люба тяжело вздохнула, всем своим видом показывая, как ей тяжело общаться с духовно неразвитыми личностями. Она снова извлекла маятник и поднесла его к салатнику. Латунный конус качнулся пару раз и замер, мелко подрагивая.
— Овощи нейтральные, — вынесла вердикт она. — Но нарезка... Кто так режет, Марина? Ты кромсала их ножом, как убийца. Острые углы нарушают энергетическую структуру воды в огурце. Надо рвать руками или резать по меридианам. А это... — она брезгливо подцепила длинным, накрашенным перламутровым лаком ногтем кусок помидора. — Это просто биомасса. Пустая. Но хотя бы не ядовитая, как мясо. Витя, салат можно, но только выбери куски без сметаны. Молочка закисляет организм, вызывает брожение в кишечнике и блокирует связь с космосом.
— Спасибо, теть Люб, — с облегчением выдохнул Виктор и потянулся к салатнику, игнорируя курицу, которая уже начинала остывать, покрываясь неаппетитной пленкой жира. — Мариш, ты мне салатика положи побольше, ладно? Я что-то и правда мяса не очень хочу. Тяжесть какая-то в животе.
Марина молча взяла ложку. Ей хотелось швырнуть этот салат прямо в идеально начесанную прическу гостьи. Или в мужа, который за пять минут превратился из нормального мужчины в послушного болванчика. Она накладывала овощи в тарелку Виктора, стараясь не делать резких движений, но ложка предательски звякала о фарфор.
— Кстати, о тяжести, — Люба, довольная тем, что спасла племянника от «отравления», откинулась на спинку стула и окинула кухню оценивающим взглядом. — У вас тут воздух спертый. Фэн-шуй нарушен напрочь. Холодильник стоит в зоне огня, плита рядом с мойкой — конфликт стихий. Неудивительно, что у Вити карьера буксует. В таком доме деньги не задерживаются, они сгорают или утекают в трубу. Марина, ты вообще чистишь пространство? Солью углы просыпаешь?
— Я мою полы, Любовь Петровна. Водой и средством для ламината, — ответила Марина, садясь напротив и демонстративно вонзая вилку в свою порцию курицы. Она отрезала большой кусок и отправила его в рот, глядя прямо в глаза тетке. — Очень вкусно. И никакой агонии.
Тетка сморщилась, словно Марина только что съела живого таракана.
— Ты провоцируешь, милочка. Твоё эго раздуто, как этот бройлер. Ты не чувствуешь вибраций, потому что зашлакована. Твой организм — кладбище. Но травить себя — это твой выбор. А вот Витя — это уже не просто человек, это поле битвы. И, судя по всему, он эту битву проигрывает.
Любовь Петровна перевела свой тяжелый, сканирующий взгляд на племянника. Тот инстинктивно втянул голову в плечи, словно ожидая удара. Маятник в её руке, до этого успокоившийся, снова начал раскачиваться, теперь уже над головой Виктора.
— Ты посмотри, что творится, — прошептала тётка с трагическим придыханием. — Аура рыхлая, как старая губка. Пробои в эфирном теле размером с кулак. Витя, ты вообще чувствуешь, что ты не живешь, а существуешь? Ты же батарейка, которую подключили к неисправному прибору. И этот прибор — твой желудок.
Виктор тоскливо посмотрел на истекающую соком куриную ножку, лежащую на краю его тарелки. Ему казалось, что он физически ощущает, как этот несчастный кусок мяса "высасывает" из него жизненные силы, хотя здравый смысл подсказывал, что сосет под ложечкой от банального голода.
— Тётя Люба, ну я же просто есть хочу, — жалобно протянул он, и в его голосе прозвучали нотки капризного ребенка, которого несправедливо наказали. — Я двенадцать часов на ногах. У меня проект горит, заказчик нервы мотает. Мне бы просто поесть и спать. Без вибраций, без космоса. Просто поесть.
— «Просто поесть» можно только комбикорм скоту, — жестко парировала Люба, останавливая маятник ладонью. — Человек — существо светоносное. А ты пытаешься забить свою топку гнилыми дровами. Ты говоришь, у тебя проект горит? А почему он горит? Потому что у тебя нет энергии на реализацию намерения. Ты заземлен. Ты прибит к полу этой тяжелой, мертвой пищей. Твой мозг вместо того, чтобы ловить инсайты из ноосферы, занят перевариванием трупного яда. Откуда тут взяться успеху?
Марина с грохотом опустила вилку на стол. Звук вышел резким, как выстрел.
— Знаете что, Любовь Петровна, — начала она, чувствуя, как внутри закипает та самая «агрессивная энергия», о которой так любила рассуждать родственница. — Может, успех Вити зависит не от курицы, а от того, что он пашет за троих, а вы ему вместо поддержки мозги промываете? Еда — это топливо. Белки, жиры, углеводы. Биохимия, слышали про такое?
Тётка медленно повернула голову к Марине. В её взгляде было столько снисходительного презрения, что, казалось, она смотрит на разумную плесень.
— Биохимия — это наука для тех, кто не видит дальше своего носа. Для материалистов, которые верят в таблетки и калории. Я говорю о тонких планах, милочка. О том, что определяет судьбу. Но тебе этого не понять. Твои чакры забиты бытом. Ты и мужа тянешь на дно своей приземленностью. Вот посмотри на него!
Она указала перстом на Виктора, который в этот момент, не выдержав психологического давления, окончательно отодвинул от себя тарелку с остывающим ужином. Вид у него был совершенно несчастный. Запахи еды, смешиваясь с душным ароматом тёткиных духов, вызывали у него уже не аппетит, а лёгкую тошноту.
— Всё, я не буду, — тихо сказал он, виновато глядя на жену. — Мариш, извини. Кусок в горло не лезет после таких разговоров.
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Где тот веселый парень, с которым они еще неделю назад жарили шашлыки на даче и смеялись до упаду? Перед ней сидел поникший, раздавленный авторитетом мужчина, готовый отказаться от элементарных потребностей, лишь бы не расстраивать свою «духовную наставницу».
— Вот и умница, — просияла Любовь Петровна, словно Виктор только что совершил подвиг. — Первый шаг к исцелению — отказ от скверны. Организм сейчас начнет очищаться. Головная боль может появиться, слабость — это нормально, это токсины выходят. Мы сейчас запустим процесс регенерации.
— И что мне делать? — спросил Виктор, массируя виски. — Я же голодный, тёть Люб. Желудок сводит.
— Голод — это иллюзия, навязанная паразитами сознания, — отмахнулась тётка, но, заметив совсем уж бледный вид племянника, смягчилась. — Но тело пока слабое, ему нужна поддержка. Правильная поддержка.
Она окинула стол презрительным взглядом, задерживаясь на тарелках с «мёртвой» едой.
— Здесь, конечно, есть нечего. Всё отравлено невежеством, — резюмировала она. — Но я не позволю своему единственному племяннику умереть от истощения рядом с полным столом ядов.
Любовь Петровна решительно поднялась, опершись руками о столешницу. Её массивные браслеты из натуральных камней глухо звякнули друг о друга.
— Одним отказом от яда сыт не будешь, Витенька, — провозгласила она, направляясь вглубь кухни с видом генерала, инспектирующего тылы. — Нужно устранить сам источник заражения, иначе фоновая радиация от этой гадости добьёт твою ауру.
— Одним отказом от яда сыт не будешь, Витенька. Нужно устранить сам источник заражения, иначе фоновая радиация от этой гадости добьёт твою ауру, — Любовь Петровна тяжело поднялась со стула. Её массивная фигура в балахонистом платье с этническими узорами на мгновение заслонила свет люстры, отбросив на кухню зловещую тень.
Она решительно направилась к холодильнику. Марина замерла с вилкой в руке, не веря своим глазам. Это было уже не просто хамство за столом — это было вторжение на её личную территорию, в святая святых любой хозяйки.
— Любовь Петровна, что вы делаете? — голос Марины дрогнул от возмущения, но тётка уже рванула дверцу холодильника на себя. Холодный свет озарил её лицо, придав ему выражение инквизитора, обнаружившего гнездо еретиков.
— Я провожу диагностику пространства, милочка. Не мешай, — бросила она через плечо, не глядя на хозяйку. — О господи... Витя, иди сюда. Посмотри, чем она забила полки! Это же не холодильник, это морг для продуктов. Склеп!
Тётка запустила руку в недра холодильника и выудила палку копчёной колбасы. Она держала её двумя пальцами, брезгливо отставив мизинец, словно это был дохлый грызун.
— Нитрит натрия, соя, перемолотые кости и страх убитого животного. Вибрации — ноль. Это не еда, это кирпич в твой кишечник, — провозгласила она и, развернувшись, с глухим стуком швырнула колбасу в мусорное ведро под раковиной.
— Эй! — Марина вскочила, опрокинув стул. — Вы что творите? Это краковская, Виктор её любит! А ну положите на место!
— Любил, пока не знал правды, — невозмутимо парировала Люба, снова ныряя в холодильник. На этот раз её жертвой стал майонез и бутылка кетчупа. — Трансжиры. Жидкий пластик. Это сразу в утиль. Вы поймите, я спасаю вам жизнь. Вы потом мне спасибо скажете, когда у Вити давление нормализуется и мужская сила вернётся. А то с таким питанием он у тебя к сорока годам импотентом станет.
Пакеты с соусами полетели в ведро вслед за колбасой. Марина бросилась к мужу, хватая его за плечо. Её трясло от бессильной злости.
— Витя! Ты будешь сидеть и смотреть, как она выбрасывает наши продукты? Мы вчера только закупились! Это деньги, Витя! Скажи ей!
Виктор сидел, вжав голову в плечи, и ковырял вилкой пустую тарелку. Он выглядел жалким. Ему было стыдно, но страх перед властной родственницей, которая воспитывала его с пелёнок своими "истинами", был сильнее здравого смысла.
— Мариш, ну... тётя Люба же добра желает, — промямлил он, не поднимая глаз. — Она курсы нутрициологии заканчивала, какие-то там ведические... Может, правда, ну её, эту колбасу? Вредно же. Давай не будем ссориться из-за еды. Купим новое, полезное.
— Полезное? — Марина задохнулась от возмущения. — Ты серьёзно?
Тем временем Любовь Петровна добралась до кастрюли с борщом. Она приподняла крышку, понюхала и сморщилась так, будто там был не наваристый суп, а химические отходы.
— Варёная капуста — это слизь. Мёртвая вода. Никакой праны, одна гниль, — констатировала она. — Марина, ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Ты блокируешь ему финансовый поток этим варевом. Тяжёлая еда приземляет. Ему летать надо, идеи генерировать, а ты ему гири на ноги вешаешь в виде этого... месива.
Тётка, кряхтя от натуги, вытащила тяжёлую кастрюлю и, не раздумывая, понесла её к унитазу. Марина рванулась перехватить её, но Люба, несмотря на габариты, оказалась проворнее и просто оттолкнула невестку бедром, как ледокол льдину.
— Не лезь под руку! — рявкнула она. — Я чищу ваш дом от скверны!
Через секунду из санузла донёсся звук выливаемого супа и шум спускаемой воды. Для Марины этот звук был похож на пощёчину. Она стояла посреди кухни, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Её борщ. Свежий, на говяжьей косточке, который она варила вчера до часу ночи, чтобы Вите было что поесть после работы. Смыт в унитаз, как помои.
Люба вернулась на кухню с чувством выполненного долга. Она вытерла руки о полотенце Марины и снова подошла к холодильнику, где на нижней полке стояли банки с маринованными огурцами и лечо — гордость Марининой мамы, переданные с дачи.
— Консервация — это смерть в стекле, — безапелляционно заявила тётка, доставая банки одну за другой. — Уксус убивает эритроциты. Соль задерживает воду, делая из человека отёчный мешок. В помойку. Всё в помойку. Освободим место для света и энергии.
Стеклянные банки с грохотом полетели в мусорное ведро, ударяясь друг о друга. Одна разбилась, и по кухне пополз пряный запах маринада, смешиваясь с запахом назревающего скандала.
— Витя, — Марина говорила шёпотом, но в тишине, нарушаемой лишь звоном стекла, её голос звучал страшно. — Останови её. Сейчас же. Или я за себя не ручаюсь.
Виктор поднял на неё умоляющий взгляд.
— Мариш, ну пожалуйста... Потерпи. Она сейчас закончит и успокоится. У неё давление скачет, нельзя ей нервничать. Ну выкинет и выкинет, я тебе денег дам, купим мы эти огурцы. Не устраивай сцену, а? Она же гостья. Родная кровь.
Марина посмотрела на мужа долгим, немигающим взглядом. В этом взгляде что-то умерло. Не любовь, нет. Умерло уважение. Она увидела перед собой не мужчину, за которого выходила замуж, а испуганного мальчика, готового есть грязь, лишь бы "мамочка" не ругалась.
— Родная кровь, значит? — переспросила она, глядя, как Люба сгребает остатки сыра и масла в пакет, чтобы выбросить и их. — Ну-ну. Смотри, Витя. Внимательно смотри.
Тётка захлопнула пустой холодильник и победно отряхнула руки.
— Вот теперь здесь можно дышать! — объявила она, сияя. — Энергетическая воронка закрыта. Теперь, Витенька, мы будем тебя лечить. Я принесла настоящую еду. Заряженную. А не этот суррогат, которым тебя тут пичкают.
Она полезла в свою необъятную сумку, стоявшую у входа, не обращая внимания на то, что Марина стоит белая как полотно, а по её лицу ходят желваки. Люба была уверена в своей правоте. Она спасала племянника. А мнение какой-то там "зашлакованной" жены её не интересовало вовсе.
На освободившийся от «мертвечины» стол с глухим стуком опустились пластиковые контейнеры, извлечённые из необъятной сумки тёти Любы. Она расставляла их с торжественностью священнослужителя, готовящего алтарь к жертвоприношению. Марина стояла у раковины, скрестив руки на груди, и молча наблюдала за этим сюрреалистическим действом. Внутри у неё разрасталась холодная, злая пустота, вытесняя остатки удивления и обиды.
— Вот, Витенька, смотри. Это тебе не трупные яды, — ворковала Любовь Петровна, срывая крышки с контейнеров. — Это жизнь в чистом виде. Котлетки из пророщенной чечевицы с амарантовой мукой. Я их заряжала под мантры на восходящую луну. А вот здесь — паштет из сырых семечек со спирулиной. Цвет, конечно, специфический, болотно-зелёный, но вибрации — высочайшие!
Запах, поплывший по кухне, был далёк от аппетитного. Пахло прелой травой, сырой землёй и чем-то кислым, напоминающим забродившее тесто. Виктор, который ещё минуту назад мечтал о сочной курице, сглотнул вязкую слюну, глядя на серые, комковатые лепёшки, которые тётка выкладывала ему на тарелку вместо выброшенного мяса.
— Ешь, мой хороший. Ешь, насыщайся праной, — приговаривала она, пододвигая тарелку ближе к племяннику. — Чувствуешь, как сразу легко становится? Это потому, что еда не сопротивляется организму, она встраивается в твою энергоструктуру.
Виктор робко подцепил вилкой серую массу. Она крошилась и не желала держать форму. Он поднял глаза на Марину, и в его взгляде читалась немая мольба о помощи, смешанная со страхом обидеть «любимую тётушку». Но Марина не шелохнулась. Её лицо превратилось в застывшую маску. Она хотела видеть, до какой степени унижения он готов дойти ради своего бесконечного желания быть хорошим для всех, кроме собственной жены.
Виктор отправил кусок в рот. Его лицо на долю секунды перекосило — вкус был землистым, пресным и горьковатым одновременно. Он с трудом прожевал сухую субстанцию, сделал глотательное движение, похожее на судорогу, и выдавил из себя улыбку:
— Необычно... Тёть Люб, правда, очень... питательно. Чувствуется натуральный продукт.
— Вот! Я же говорила! — просияла Люба, победоносно взглянув на Марину. — Организм не обманешь, он сразу чувствует благодать. А ты, Марина, чего стоишь, как истукан? Садись, я тебе тоже положу. Тебе чистка нужна даже больше, чем ему. Ты посмотри на себя в зеркало.
Тётка взяла «котлету» руками и, откусив изрядный кусок, начала прожевывать его с видом гурмана, дегустирующего трюфели.
— Нет, спасибо, — ледяным тоном ответила Марина. — Я не голодна. Я лучше посмотрю, как вы «заряжаетесь».
Любовь Петровна фыркнула, разбрызгивая крошки чечевицы.
— Зря ерничаешь, деточка. Зря. Ты вся серая, как асфальт. Кожа тусклая, под глазами круги — это застой лимфы и грязная карма. Волосы у тебя мёртвые, секутся, потому что ты энергию свою женскую тратишь не на созидание, а на агрессию и контроль. Ты мужика своего душишь, Марина. Ты — энергетический тромб в его вене.
Виктор поперхнулся паштетом из семечек, закашлявшись.
— Тётя Люба, ну зачем вы так... Мариш у меня красавица, — просипел он, запивая сухомятку водой, потому что компот тётка тоже забраковала и вылила.
— Не перебивай старших, когда они тебе глаза открывают! — строго одернула его Люба, грозя пальцем, перепачканным в зелёной жиже. — Красавица она для слепых. А я вижу суть. Ты думаешь, почему ты на работе третий год в замах сидишь? Почему у тебя вечно сил нет по вечерам? Это она из тебя соки тянет. Вампирит по-тихому. Накормит мясом, напоит пивом, уложит на диван — и сосёт энергию, пока ты перевариваешь. Это классическая схема бытового паразитизма.
Марина почувствовала, как пульс начинает стучать в висках молотом. Каждое слово этой женщины было как плевок. Но страшнее было не то, что несла эта сумасшедшая, а то, как вёл себя Виктор.
Он сидел, сгорбившись над тарелкой с помоями, и молча жевал. Он слышал, как его жену называют паразитом, тромбом и вампиром, но продолжал методично отправлять в рот куски безвкусной еды, лишь бы не спровоцировать новый всплеск тёткиного красноречия.
— Витя, — тихо позвала Марина. — Ты согласен с ней? Я тебя душу? Я — паразит?
Виктор замер с вилкой у рта. Он бегал глазами по столу, избегая встречаться взглядом с женой.
— Мариш, ну тётя Люба просто выражается так... метафорически, — пробормотал он, жалко улыбаясь. — Она же волнуется за нас. У неё своё видение мира. Давай не будем цепляться к словам. Просто поедим спокойно. Ну вкусно же, правда, попробуй. Может, тебе понравится, и мы будем так питаться... иногда.
— Иногда? — переспросила Марина, чувствуя, как внутри неё лопается последняя струна терпения. — То есть ты предлагаешь мне есть это дерьмо и слушать, какая я уродливая и никчёмная, ради твоего спокойствия?
— Не смей называть пищу богов дерьмом! — взвизгнула Люба, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнули крышки контейнеров. — Вот оно, полезло! Гнилое нутро! Я же говорила, Витя! Она не принимает свет! Ей нужна грязь, скандалы, низкие вибрации! Она тебя в могилу сведёт своим негативом, помяни моё слово! Тебе надо бежать от неё, пока она тебе вторую чакру не заблокировала окончательно!
— Тётя, пожалуйста, потише, соседи услышат, — зашипел Виктор, вжимая голову в плечи. — Мариш, сядь, прошу тебя. Не начинай. Тётя Люба поест и уйдёт. Потерпи ты ради меня!
— Ради тебя? — Марина медленно отлепилась от раковины. Её движения стали плавными и хищными. — Я терпела, когда она учила нас жить на свадьбе. Я терпела, когда она звонила в шесть утра с советами по астрологии. Я терпела, когда она выкинула мой ужин в унитаз. Но сейчас, Виктор, ты перешёл черту. Ты жуёшь эту гадость и киваешь, пока меня поливают помоями в моём собственном доме. Ты не мужик, Витя. Ты — амёба.
— Что?! — задохнулась от возмущения Люба, вставая во весь свой внушительный рост. — Да как ты смеешь оскорблять кормильца? Это ты здесь никто, приживалка с плохой аурой! Я сейчас же проведу обряд очищения, выкурю тебя отсюда благовониями!
Она потянулась к своей сумке за очередным атрибутом своего безумия, но Марина сделала шаг вперёд, преграждая ей путь. В глазах Марины больше не было ни страха, ни сомнений. Там горел холодный огонь принятого решения.
— Обряд очищения будет, — сказала Марина тихо, но от этого тона даже у Виктора перехватило дыхание. — Но проводить его буду я. И начнём мы с главного источника загрязнения.
Марина резко сгребла со стола открытые контейнеры. Серая масса из пророщенной чечевицы и паштет болотного цвета жалобно чвакнули, когда она, не заботясь об аккуратности, сложила их друг на друга в неустойчивую пирамиду.
— Ты что удумала, истеричка? — взвизгнула Любовь Петровна, видя, как её священная еда оказывается в руках «одержимой». — Это же прана! Не смей трогать своими грязными руками!
— Сейчас я покажу тебе, где место твоей пране, — ледяным тоном процедила Марина. Она не кричала, но от её голоса, вибрирующего от сдерживаемой ярости, даже массивная тётка попятилась.
Марина быстрым шагом направилась в коридор. Виктор, всё ещё державший в руке вилку с наколотым куском «целебной лепёшки», вскочил со стула, роняя приборы.
— Мариш, ну стой! Ну давай поговорим! — заблеял он, семеня следом. — Зачем ты так? Тётя Люба же старалась, готовила...
Марина распахнула входную дверь настежь. Холодный воздух с лестничной клетки ворвался в квартиру, смешиваясь с душным запахом благовоний, которыми пропахла одежда гостьи. Размахнувшись, Марина швырнула контейнеры прямо на бетонный пол подъезда. Пластик с треском лопнул, и содержимое — вся эта «заряженная» каша, которую так нахваливала тётка, — веером разлетелось по ступеням, оставив на стене грязный, маслянистый след.
— Ты безумная! — заорала Любовь Петровна, хватаясь за сердце. — Ты осквернила пищу! Тебя же карма раздавит! Ты понимаешь, что ты натворила? Это же были чистые вибрации!
Она кинулась было спасать остатки своей стряпни, но Марина преградила ей путь, встав в дверях. Теперь она смотрела не на тётку, а на мужа. Виктор стоял в прихожей, бледный, с бегающими глазами, и выглядел так, словно его только что ударили пыльным мешком. Но вместо того чтобы защитить жену, он снова начал оправдывать этот цирк.
— Марина, ты перегнула, — прошипел он, опасливо косясь на открытую дверь, где могли появиться соседи. — Перед тётей неудобно. Она к нам с душой, а ты... Как я теперь ей в глаза смотреть буду? Извинись. Сейчас же извинись и помоги ей всё собрать.
Это стало последней каплей. Марина почувствовала, как внутри лопается стальной трос, на котором держалось её терпение все эти годы брака. Она шагнула к мужу, глядя на него с такой брезгливостью, с какой смотрят на раздавленное насекомое.
— Извиниться? — переспросила она тихо, а потом её голос сорвался на крик, от которого зазвенело в ушах.
— Да! Именно!
— Твоя тетка пришла к нам на ужин и начала перебирать еду в моем холодильнике, выбросив мои заготовки! Она заявила, что моя энергетика травит тебя! А ты сидел и ел её мерзкие пирожки, пока она меня поливала грязью! Пусть она кормит тебя у себя дома! Пошли отсюда вон оба!
Она схватила с полки сумку тётки и с силой вышвырнула её на лестничную площадку вслед за едой. Сумка тяжело ударилась о пол, из неё выкатились какие-то амулеты и банки.
— Марина, ты не в себе! — подала голос Любовь Петровна, которая уже успела выскочить в подъезд, чтобы оценить ущерб. — Витя, ты слышишь? Она тебя выгоняет! Это бесы в ней говорят! Ей нужна экстренная чистка!
— Вон! — рявкнула Марина, хватая мужа за рукав рубашки и с силой толкая его к выходу. — Иди к ней! Иди и жри эту грязь, слушай про чакры, про вибрации, про то, какая я плохая! Я больше не намерена терпеть в своём доме ни эту сумасшедшую, ни тебя — тряпку, которая не может рот открыть!
Виктор попытался упереться ногами в порог.
— Мариш, ну куда я пойду на ночь глядя? Ты чего? Это же и моя квартира! Ну погорячилась и хватит. Давай успокоимся, попьем водички...
— Водички? — Марина истерически рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Нет, милый. Ты пойдёшь туда, где тебе «полезно». Туда, где тебя «лечат». У тебя есть мама, есть вот эта тётя Люба — живи с ними. Они же лучше знают, что тебе нужно. А я — «энергетическая помойка», забыл? Не хочу тебя больше травить. Спасайся!
Она с силой пихнула его в спину. Виктор, не ожидавший такого напора, вылетел на лестничную клетку, едва не споткнувшись о разбросанные котлеты из чечевицы. Он растерянно обернулся, всё ещё не веря, что это происходит на самом деле.
— Марина, ты пожалеешь! — закричал он, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Ты рушишь семью из-за ерунды! Из-за еды! Ты мелочная!
— Я рушу не семью, — отрезала Марина, держась за ручку двери. Её руки больше не дрожали. — Я выбрасываю мусор. Весь сразу. Чтобы воздух в доме стал чище, как и советовала твоя тётушка.
Любовь Петровна, стоявшая над кучей своего раздавленного «творчества», подняла на Марину взгляд, полный ненависти.
— Ты будешь проклята до седьмого колена! — прошипела она, воздевая руки к потолку подъезда. — Я закрою тебе все дороги! Ты сгниешь в одиночестве!
— А ты, — Марина посмотрела на неё с ледяным спокойствием, — забирай своего племянника и уматывай. И чтобы духу вашего здесь не было. А начнешь колдовать под дверью — спущу с лестницы уже не сумку, а тебя.
С этими словами она с грохотом захлопнула тяжёлую металлическую дверь. Щёлкнул замок, затем второй. В наступившей тишине квартиры было слышно, как за дверью бушует тётка, выкрикивая проклятия, и как Виктор жалко стучит кулаком по металлу, бубня что-то про ключи и сменную одежду.
Марина прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Она посмотрела на пустой стол, на грязные тарелки с остатками серой жижи, на распахнутый пустой холодильник. В квартире пахло сырой землёй от тёткиных пирожков и скандалом. Но сквозь этот запах пробивалось что-то новое. Ощущение свободы. Жёсткой, холодной, но настоящей свободы. Она поднялась, подошла к столу, сгребла тарелку Виктора вместе с вилкой и швырнула её в мусорное ведро — туда же, куда отправились её заготовки. Теперь мусорное ведро было полно, но дом наконец-то был чист…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ