В советское время, если в обвинении по уголовному делу обнаруживались пороки, делавшие невозможным обвинительный приговор, дело из суда возвращалось на дополнительное расследование.
Сейчас по закону дополнительное расследование возможно только в исключительных случаях.
Поэтому наши суды теперь сами формулируют новые обвинения.
Знают ведь, что так делать нельзя. Но делают.
А все потому, что круговая порука — уверены в безнаказанности.
Почему даже советский суд был лучше?
Летом 2002 года, когда я уже два года работал следователем, вступал в силу новый Уголовно-процессуальный кодекс.
В судебно-следственной среде его ожидали с большим волнением, так как он якобы излишне либеральный, будет соответствовать всяким международным конвенциям, подписанным Россией, а поэтому работать станет намного тяжелее.
Пугал УПК особенно двумя вещами:
· заключение под стражу будет по решению суда;
· запрет на возвращение судом уголовного дела на дополнительное расследование (то есть если виновность не доказана в ходе судебного разбирательства — оправдание).
В УПК РСФСР же у суда имелось право официально вернуть дело для дополнительного расследования, если были обнаружены проблемы с доказательствами.
К чему привела судебная процедура применения арестов — знают все
Многие работавшие в советской системе до введения УПК РФ признавали: качество прокурорских санкций было намного выше.
Причина проста — прокурор нес личную ответственность за решение. Сейчас же не отвечает никто.
Суды изучают только формальную сторону вопроса, не входя в обсуждение фактической. Причем раньше также имелась возможность судебного обжалования прокурорских решений.
Отдельная тема — запрет на направление дел на доследование в связи с пробелами в доказательственной базе. Такие полномочия суда никак не увязывались с его истинной ролью в уголовном процессе, стандарты которого устанавливались Европейским судом и юрисдикцию которого Россия признала в 1998 году.
Суд не является органом уголовного преследования, не собирает доказательства, не формулирует обвинения, а лишь создает сторонам возможности в условиях состязательного процесса донести свою позицию.
В новом УПК суд был назван именно таким органом, и это было важнейшим нововведением, принципиально отличающим новый закон от старого. Подсудимому гарантировалось, что в суде при обнаруженной несостоятельности обвинения судьи не смогут больше «химичить» и сразу будут выносить оправдания.
Норма статьи 252 нового УПК стала гласить о том, что суд рассматривает уголовное дело исключительно в пределах предъявленного обвинения, а всякое изменение обвинения допускается, если оно не нарушает право на защиту.
В переводе на русский это означает, что суд может что-то из обвинения исключить, но добавить не может ничего — ни единого слова, если только это не связано с применением закона о менее тяжком преступлении, то есть переквалификацией в лучшую для подсудимого сторону.
Потому что если суд начнет менять обвинение, то этим он подменит следователя и прокурора, а так нельзя. Устанавливались относительно понятные правила игры, правильное использование которых позволяло добиваться оправдательных приговоров, причем по сложным составам.
Но что они (суды) начали творить сейчас?
В 2017 году я писал в посте под названием «Судейское жульничество» о том, что суды начали формулировать подсудимым новые обвинения, фундаментально отличающиеся от предъявленных следователем.
И это в условиях действующих норм УПК о пределах судебного разбирательства. Сначала мне рассказывали об этом знакомые адвокаты.
Я не верил, что пошла такая практика.
Но затем столкнулся сам, причем в совершенно дикой форме.
Моему подзащитному вменялось изготовление в определенное время (май 2008 года) подложного постановления сельского главы, которое якобы потом было использовано для завладения муниципальной землей. Обвинение, понятно дело, было выдуманным. Под май 2008 года были подогнаны показания лжесвидетелей и другие доказательства. В суде с помощью неоспоримых улик мы доказали, что событий, которые описаны в обвинении, не могло быть ввиду объективных причин. «Подложное» постановление еще в марте 2008 года лежало в архиве администрации. Следовательно, никто, в том числе и подсудимый, не мог его изготовить в мае. Безусловное оправдание. Но что делает суд? Он выносит обвинительный приговор и в нем пишет новое обвинение: якобы ничего страшного, что спорное постановление уже в марте 2008 года лежало в архиве. Значит, виновные изготовили его до марта того же года. И точка.
Да, символическое наказание, без исков и прочего. Но приговор обвинительный. И не проблема для суда ни законодательный запрет на «рисование» таких обвинений. Не проблема и то, что его новое обвинение вступило в глубокое противоречие с фактами.
То есть человек защищался от одного обвинения, а судья в совещательной комнате написал ему другое, как бы абсурдно оно ни звучало.
Это примерно так, как если бы человек, обвиняемый в нападении на банк, допустим, 1 июня, доказал свое алиби, а ему в приговоре написали, что алиби не проблема, потому что он совершил разбой в любой другой день — до 1 июня или после, не имеет значения. Совершил — и все.
И не станет проблемой для суда тот факт, что сам разбой действительно имел место 1 июня.
На наших глазах российские суды оказались вне правового поля, потому что они стали искажать саму суть правосудия. Какой смысл защищаться, выстраивать стратегии защиты, думать, как перехитрить обвинение, если судья в совещательной комнате напишет новое обвинение, неожиданное для подсудимого?