Шекспир, депрессия и старые сараи: Как декораторы *Hamnet* строили мир, где разбиваются сердца
Дамы и господа, синефилы и просто сочувствующие! Отложите в сторону ваши комиксы и попкорн. У нас тут на повестке дня нечто по-настоящему тяжеловесное, но красивое до зубного скрежета. Хлоя Чжао — та самая женщина, что заставила нас полюбить автофургоны в Nomadland , а потом слегка озадачила Вечными , — вернулась к тому, что умеет лучше всего: вынимать из нас душу чайной ложечкой. На этот раз через экранизацию романа Мэгги О’Фаррелл Hamnet .
Сюжет прост и ужасен, как удар под дых: у Уильяма Шекспира (которого играет Пол Мескал — и да, он здесь без своих знаменитых коротких шортиков, смиритесь) умирает сын Хамнет. И из этого горя рождается величайшая пьеса всех времен. Но мы сегодня не про актерские слезы, а про то, где эти слезы проливаются. Наш герой дня — Элис Фелтон , декоратор, которая уже хватанула номинацию на «Оскар» за безумную The Favourite (помните ту комнату с кроликами? Это её рук дело). Теперь она снова идет за статуэткой, и, честно говоря, я бы отдал ей её прямо сейчас, без очереди.
Фелтон — не просто расставляет стулья. Она создает миры, в которых хочется жить, даже если там все умирают. Работая в тандеме с Фионой Кромби, она превратила Hamnet в визуальную поэму.
«Это был идеальный питч с первой страницы» , — признается Элис. — «Я проглотила сценарий за один присест, как и в случае с The Favourite » . В отличие от блокбастеров, где герои носятся по галактикам, здесь мир «герметичен». Это не Cruella с её 120 декорациями. Здесь мы заперты в доме Шекспиров, смотрим на мир глазами его жены Агнес (Джесси Бакли, которая, кажется, способна сыграть даже оголенный нерв). Если мы не поверим в этот дом, в эти скрипучие половицы и разбросанные игрушки, мы не поверим и в горе.
Цвет как предатель
Знаете, как декораторы манипулируют нашими эмоциями? Цветом. Дом в Хенли, родовое гнездо Шекспиров, изначально обескровлен, лишен красок. Единственное пятно — синий цвет в костюмах Уилла. Почему? Потому что его голова вечно в облаках (типичный творческий мужчина, ну вы понимаете). А потом появляется Агнес, и с ней в дом врывается природа: красный, зеленый, живой. Она буквально приносит жизнь в эту серую тоску.
Но следите за руками: как только приходит горе, цвет начинает исчезать. «Платья Агнес темнеют — от красного к темно-серому и фиолетовому. Даже шторы на кроватях меняют оттенок с выгоревшего оранжевого на мертвенно-голубой» , — рассказывает Фелтон. Вы можете этого не заметить сознательно, но ваше подсознание уже свернулось калачиком и плачет. Это и есть высший пилотаж работы художника — «розовый период» сменяется «голубым», как у Пикассо, только страшнее.
Детская, в которую страшно заходить
Самое жуткое место в фильме — чердак с кроватями близнецов. До трагедии это был хаос жизни: шалаши из палок, незаправленные постели (потому что Агнес — свободная душа и не верит в армейский порядок). А потом Хамнет умирает. По законам того времени, все вещи умершего от чумы нужно было сжечь. Сцена, где брат Агнес сжигает кровать мальчика в саду, была снята, но не вошла в монтаж — видимо, чтобы зрители окончательно не обезвожили организм слезами. Но в комнате остается пустота. Одной кровати нет. Радость покинула здание. Это тот самый «visceral experience», о котором говорит Фелтон.
Травы, ведьмовство и ботаника
Отдельный поклон за детализацию аптекарского ремесла Агнес. Это вам не бутафорские веники из IKEA. Мэгги О’Фаррелл перелопатила горы литературы, а декораторы пошли еще дальше — они вырастили настоящий сад трав на студии Elstree! Консультант из Королевских ботанических садов учила Джесси Бакли правильно собирать и смешивать зелья. Так что, если в кадре Агнес лечит кого-то, знайте — это исторически достоверная медицина (ну, насколько она могла быть достоверной в эпоху, когда лечились ртутью и молитвой).
Театр внутри дерева
И, наконец, финал. Глобус. Тот самый театр. Хлоя Чжао, в своем репертуаре перфекциониста, отказалась снимать в реальном «Глобусе» (слишком людно, слишком солнечно, слишком «туристически»).
