– Значит так, Марина. Собирай свои манатки. Я вчера разбирала документы в старом серванте и нашла завещание. Квартира моя. Бабуля всё оставила мне. Так что давай, у тебя час на сборы, а потом я меняю замки. И ключи на стол положи, пока я полицию не вызвала!
Я стояла у плиты и переворачивала сырники на старой чугунной сковородке. Масло тихо шипело, стреляя мелкими горячими каплями. Одна капля попала мне на запястье. Кожу обожгло. Я посмотрела на краснеющее пятнышко, потом на деревянную лопатку в своей руке. Пальцы сжали черенок так сильно, что дерево жалобно скрипнуло. Во рту вдруг появился отчетливый металлический привкус.
Анна Васильевна, хозяйка этой квартиры, умерла ровно девять дней назад.
А на пороге ее кухни стояла Алина. Ее родная внучка.
Двадцать пять лет, губы накачаны до состояния пельменей, нарощенные ресницы достают до бровей. На ней была распахнутая бежевая шуба из эко-меха, из-под которой торчал спортивный костюм. От Алины на всю кухню разило приторным электронным испарителем со вкусом манго и каким-то тяжелым, удушливым парфюмом. Она стояла прямо на чистом коврике в своих грязных, облепленных мартовской слякотью ботинках.
– Какое завещание, Алина? – я убавила газ под сковородкой. Конфорка тихо щелкнула.
– Обычное! – она победно взмахнула сложенным вдвое листом бумаги с синей печатью. – От две тысячи пятнадцатого года! Черным по белому написано: всё имущество переходит единственной внучке. Так что твоя миссия сиделки окончена. Спасибо за службу, до свидания. Я сегодня же сюда бригаду грузчиков вызываю, будем этот бабкин хлам на помойку выносить. Воняет тут у вас, конечно, знатно. Старостью и лекарствами. Проветривать надо было!
(Проветривать. Да чтоб у тебя язык отсох, дрянь ты малолетняя).
Я взяла кухонное полотенце и начала вытирать руки. Медленно. Тщательно стирая невидимую муку с каждого пальца.
Я не была Анне Васильевне родственницей. Я была просто соседкой по лестничной клетке. Пять лет назад у старушки случился первый инсульт. Она слегла. Алина тогда как раз закончила институт и умотала жить в Москву, «строить карьеру». Сын Анны Васильевны, отец Алины, давно умер. Старушка осталась абсолютно одна в своей двухкомнатной хрущевке.
Сначала я просто заходила принести ей хлеба и кефира. Потом начала варить бульоны. А через полгода, когда случился второй инсульт и Анна Васильевна перестала вставать, я фактически переехала к ней.
Я работала диспетчером сутки через трое. Мои выходные превратились в ад. Я мыла ее, переворачивала ее грузное, непослушное тело, чтобы не было пролежней. У меня до сих пор поясница отваливается, если я долго стою. Я покупала ей памперсы для взрослых, которые стоят по три тысячи за упаковку. Я мазала ее камфорным спиртом и цинковой мазью. В этой квартире годами пахло мочой, хлоркой и безысходностью. Я выветривала этот запах, отмывала полы с уксусом, стирала ее пеленки руками, потому что старая машинка «Малютка» их просто рвала.
За эти пять лет любящая внучка Алина приехала ровно три раза. На пару часов. Посидела на краешке стула, брезгливо морща напудренный носик, сделала селфи для соцсетей с подписью «Навестила любимую бабулю» и умотала. Денег она не давала. «У меня ипотека, я сама еле выживаю, государство должно пенсию платить!».
И вот теперь она стоит здесь, в грязных ботинках, и машет бумажкой девятилетней давности.
– Алин, – я бросила полотенце на спинку стула. Старый советский стул скрипнул. – Ты бы разулась. Я только утром полы помыла.
– Еще чего! – она картинно закатила глаза. – Я в своей квартире разуваться буду там, где захочу. Короче, Марина. Я понимаю, ты тут привыкла на всем готовом жить. Бабкину пенсию, небось, в свой карман складывала. Но халява кончилась. Мне эту халупу продавать надо, у меня кредит за машину горит. Давай, собирай свои кастрюли.
Она прошла в комнату. Прямо в обуви.
Я услышала, как скрипят половицы под ее тяжелыми шагами. Пошла за ней.
Алина стояла посреди зала. Того самого зала, где еще десять дней назад стояла медицинская кровать. Кровать я продала, а на вырученные деньги организовала поминки, на которые внучка не приехала, сославшись на «жуткую мигрень».
Алина подошла к старому полированному серванту. Взяла в руки хрустальную вазочку, которую Анна Васильевна берегла как зеницу ока.
– Господи, какой колхоз, – протянула она, вертя вазу в руках с длинными красными ногтями. – Это даже на Авито за сто рублей не купят. Прямо в окно выкину.
Она поставила вазу обратно, да так небрежно, что та задела рамку с фотографией. Рамка упала лицом вниз на стеклянную полку. Звонко хрустнуло стекло. Это была фотография покойного мужа Анны Васильевны.
Внутри меня что-то оборвалось с сухим, трескучим звуком.
Усталость, копившаяся пять лет, недосып, сорванная спина, запах камфоры, который, казалось, въелся мне в поры — всё это вдруг спрессовалось в один ледяной, тяжелый ком.
– Положила на место, – мой голос прозвучал так глухо и низко, что Алина вздрогнула.
Она обернулась. На ее лице играла наглая, пренебрежительная ухмылка.
– Ты как с собственницей разговариваешь, прислуга? Я тебе русским языком сказала: пошла вон отсюда! Ты тут никто! Просто соседка, которая удачно присосалась к больной старухе!
Я не стала с ней спорить. Я просто развернулась, вышла в коридор и подошла к своей сумке, которая висела на крючке.
Открыла молнию. Достала плотную синюю пластиковую папку. Ту самую, в которой я хранила все медицинские выписки, чеки за памперсы и квитанции за коммуналку, которую оплачивала из своего кармана, потому что бабушкиной пенсии не хватало даже на лекарства.
Я вернулась в зал. Алина в этот момент пинала ногой старый шерстяной ковер, проверяя его на прочность.
– Значит, завещание от две тысячи пятнадцатого года? – я открыла папку.
– Да! И оно у нотариуса заверено! – она гордо вздернула подбородок.
Я достала из папки сложенный вдвое лист бумаги с синей печатью МФЦ. Шагнула к ней и сунула этот лист ей прямо под накачанный нос.
– Читай. Вслух. Верхнюю строчку.
Алина раздраженно выхватила у меня бумагу. Ее глаза пробежались по тексту. Наглая ухмылка начала медленно сползать с ее лица, как талый снег с крыши.
– Выписка из Единого государственного реестра недвижимости... – пробормотала она.
– Дальше читай. Графа «Правообладатель».
Алина замолчала. Я видела, как дрогнул лист бумаги в ее руках с длинными ногтями. Как ее рот приоткрылся, обнажая белые зубы.
– Это... это что такое? – она подняла на меня глаза, в которых плескался первобытный, неподдельный ужас. – Почему тут твоя фамилия?
– Потому что три года назад, Алина, когда у твоей бабушки начались пролежни, а ты не брала трубку неделю, потому что отдыхала на Бали, мы вызвали нотариуса на дом. Анна Васильевна была в полном уме и твердой памяти. У меня есть справка от психиатра, приложенная к делу. И она оформила договор дарения. Дарственную, Алина. На меня. Квартира переоформлена три года назад. Я плачу за нее налоги. Я плачу коммуналку. Завещание, которым ты машешь, превратилось в туалетную бумагу в тот момент, когда Росреестр зарегистрировал мое право собственности.
– Ты... ты мошенница! – завизжала Алина. Ее голос дал петуха, сорвавшись на ультразвук. Она скомкала мою выписку в кулаке. – Ты опоила ее! Обдурила старого человека! Я в суд подам! Я вас посажу!
Я шагнула к ней вплотную. Я была на голову ниже, но сейчас мне казалось, что я смотрю на нее сверху вниз.
– Подавай. Только сначала приготовь деньги на хорошего адвоката. А заодно вспомни, что у меня есть свидетели. Весь подъезд, участковый врач, соцработники — все они подтвердят в суде, кто выносил из-под нее судна, а кто ждал, когда она сдохнет. А еще я принесу в суд чеки на восемьсот тысяч рублей, которые я потратила на ее содержание за эти годы.
Алина попятилась. Она наткнулась спиной на сервант, посуда внутри жалобно звякнула.
– А теперь слушай меня внимательно, девочка, – я вырвала из ее кулака свою смятую выписку. – Ты сейчас поворачиваешься. Идешь в коридор. И выметаешься из моей квартиры. И если ты еще раз переступишь этот порог или испортишь здесь хоть одну вещь, я вызову полицию и напишу заявление о незаконном проникновении в жилище.
– Да подавись ты этой вонючей халупой! – заорала она, брызгая слюной. Красное, перекошенное от злости лицо сделало ее уродливой. – Нищебродка! Жопы мыла за квадратные метры!
Она рванула в коридор. Схватила свою модную сумочку с тумбочки, да так резко, что смахнула на пол рожок для обуви. Он с металлическим лязгом ударился о линолеум.
Алина распахнула входную дверь и выскочила на лестничную клетку.
– Я это так не оставлю! Мой парень юрист, он тебя по миру пустит! – донеслось из подъезда.
Я подошла к двери. Посмотрела на нее, стоящую у лифта.
– Передавай парню привет. И купи себе новые ботинки, а то эти уже каши просят, миллионерша.
Я размахнулась и с силой захлопнула тяжелую металлическую дверь.
Громкий хлопок эхом разнесся по подъезду.
Я повернула ключ в замке на два оборота. Потом щелкнула ночной задвижкой.
В квартире повисла оглушительная тишина.
Только на кухне тихо шипело масло на сковородке, да в зале громко, размеренно тикали старые советские часы с маятником. Тик-так. Тик-так.
Я прислонилась лбом к прохладному дерматину входной двери. Закрыла глаза. Вдохнула воздух.
Пахло жареными сырниками. Ванилью. И больше ничем. Запах камфоры и лекарств начал уходить.
Я прошла на кухню. Выключила газ. Сняла со сковороды румяный, горячий сырник и положила его на тарелку. Налила себе чай. Обычный, черный, из пакетика.
Села за стол. Откусила кусок. Сырник обжег язык, но он был невероятно вкусным.
Завтра я пойду в строительный магазин. Куплю новые обои. Светлые. Сниму этот старый ковер, выкину продавленный диван. Я начну здесь новую жизнь. Жизнь, которую я заработала честно, своим потом, сорванной спиной и бессонными ночами.
И пусть эта наглая девица захлебнется своей злобой в съемной квартире. Справедливость — это не когда всё делится по крови. Справедливость — это когда получаешь то, что заслужил.