— Вон из храма! — голос батюшки, отца Михаила, звенящим эхом отразился от сводов. — Немедленно замолчите и выйдите вон!
Но Вера Павловна, моя свекровь, даже не повернула головы. Она смотрела только на меня. И на мою двухмесячную дочь Анечку, которую я только что приняла из купели.
— Купель надо освятить заново, — чеканила она, не обращая внимания на священника. — Эту воду осквернили. Нельзя крестить ребёнка, когда мать — блудница, а дитя — незаконное. Венчания нет! Алик мне сам сказал, что она залетела, чтобы на шею сесть!
Алик, мой муж, стоял рядом, белый как мел. Его сестра Катька спряталась за спину матери, но я видела, как дёргаются её губы в улыбке.
Я прижала мокрую, завернутую в кружево Аню к груди. Дочка спала, чмокая губами, и не знала, что её первый в жизни праздник превратили в помои.
— Вера Павловна, — тихо сказала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Остановитесь.
— И не подумаю! — взвизгнула она. — Я правду говорю!
Два года назад я приехала в Краснодар из станицы. Жила в общаге, училась на бухгалтера, по ночам мыла полы в торговом центре. Алик работал в шиномонтаже у дяди. Познакомились, влюбились. Когда я забеременела, он привёл меня к матери и сказал: «Мам, жениться буду». Вера Павловна тогда поджала тонкие губы: «Из грязи в князи. Ну-ну, посмотрим».
Свадьбы не было — просто роспись в ЗАГСе. Жить стали у неё, в трёшке в центре. «Зачем на съём тратиться? — говорила она. — Копите на своё». Я терпела всё: её нотации про «колхозные манеры», её вечные проверки холодильника, её молчаливое презрение. Я верила: родится внучка — и лёд растает. Бабушки же любят внуков. Дура.
— Прошу прощения, — отец Михаил шагнул вперёд, загораживая нас со свекровью. — Вы, женщина, или замолчите и будете молиться, или покинете храм. Здесь дом Божий, а не базар.
Вера Павловна на секунду опешила, но быстро взяла себя в руки.
— Батюшка, вы не понимаете! — она прижала руку к груди. — Я за чистоту веры! Она, — палец упёрся в меня, — согрешила до брака! Как таинство совершать?
— Таинство уже совершилось, — устало ответил священник. — И дитя теперь под защитой Господа. А вам бы о своей душе подумать.
— Алик! — свекровь сменила тактику и набросилась на сына. — Скажи ей! Скажи, что ты жалеешь, что она тебя охмурила! Ты же мне сам говорил!
Алик дёрнулся, как от пощёчины. Посмотрел на меня, на мать и промямлил:
— Мам, ну хватит. Поехали домой.
— Домой? — голос Веры Павловны взлетел до визга. — Это мой дом! Я вас приютила, кормила, поила, а она мне рта раскрыть не даёт?
Я молча развернулась и пошла к выходу. Надо было уносить Аню от этого кошмара.
В машине ехали молча. Я — сзади с ребёнком, свекровь и Катька — спереди. Всю дорогу они перешёптывались, изредка бросая на меня короткие злые взгляды.
Дома, в квартире, где пахло пирогами и валерьянкой, нас ждал накрытый стол. Крестины всё-таки. Но садиться никто не предложил.
— Положи ребёнка и иди на кухню, — приказала Вера Павловна, сбрасывая туфли. — Разговор есть.
Я вышла. Алик мялся в коридоре, не решаясь зайти.
— Значит, так, — свекровь села во главе стола. — Я тут поговорила с отцом Николаем из нашего прихода. Он сказал: грех блуда можно отмолить. Будешь работать, Марина. Всю зарплату — мне. Я буду копить на венчание и на очищение. А с Аней будет сидеть Катя. Она всё равно без работы.
Я опешила.
— Что? Катя — сидеть с моим ребёнком? Вы хотите забрать у меня дочь?
— Не забрать, а помочь, — поправила свекровь. — Тебе работать надо, душу спасать. А Катя — родная тётка, не чужая.
— Ни за что, — отрезала я. — Мы с Аликом снимем квартиру. Я уже смотрела варианты.
— Снимем? — Алик вдруг подал голос из коридора. — Марин, может, не надо? Мама же помочь хочет. И потом, квартира... Она же говорила, что трёшку нам оставит.
Я посмотрела на него и впервые увидела в его глазах не любовь, а жадный расчёт. Он уже прикидывал, как будет жить в маминой трёшке без меня.
— Алик, ты слышал, что она сказала? Она назвала меня блудницей! При всём честном народе!
— Ну, погорячилась мама, — отмахнулся он. — С кем не бывает.
Внутри меня что-то оборвалось. Я вдруг поняла, что стою здесь одна. Совсем одна.
— У меня есть деньги, — тихо сказала я. — Мама перед смертью оставила наследство. Полтора миллиона. На квартиру.
В комнате повисла тишина. Глаза Веры Павловны загорелись маслянистым блеском. Катька перестала жевать.
— Полтора миллиона? — переспросила Катька. — Врёшь!
— Не вру, — ответила я. — Мама год назад умерла. Завтра год, как схоронили. Я эти деньги вообще трогать не хотела, но, видно, придётся.
Я соврала. Я хотела их тронуть. Я хотела купить нам с Аней маленькую квартиру, подальше отсюда. Но теперь...
— Мариночка, — голос свекрови стал медовым, тягучим. — Дочка. Ну зачем тебе ипотека? Давай сюда деньги, я добавлю, и купим нормальную квартиру, трёшку. Оформим на Алика, конечно. Для внучки же стараемся!
Я смотрела на неё и видела, как она просчитывает варианты. Полтора миллиона плюс её сбережения — будет отличная квартира. Алик прописан у неё, значит, и квартира останется у неё. А я... А что я? Я — пустое место.
Я перевела взгляд на мужа. Он смотрел на меня с надеждой. С надеждой на халявные деньги.
— Марин, мама дело говорит, — быстро затараторил он. — Ну, погорячилась она в церкви. Ну, бывает. Извинится. Да, мам?
Вера Павловна скривилась, но кивнула.
— Хорошо, — медленно сказала я. — Я подумаю.
Я не собиралась думать. Я собиралась смотреть и слушать.
Они расслабились. Решили, что я сломалась, что деньги уже у них в кармане. За столом заговорили о ремонте, о том, какую мебель купят. Меня не спрашивали. Алик налил себе сто грамм и повеселел. Вера Павловна с аппетитом ела салат, который я готовила утром. Салат на годовщину смерти моей мамы. Я никому не сказала, что сегодня сороковой день. Они не спрашивали.
— А ты чего стоишь? — бросила свекровь, заметив меня в дверях. — Иди ешь. Аньку положи, не тискай всё время.
Я подошла к столу и тихо, чтобы не разбудить спящую на руках дочь, спросила:
— Вера Павловна, а какая роль в этой квартире будет у меня? Ну, после того, как я отдам деньги?
Она отложила вилку и посмотрела на меня с лёгким удивлением. Вопрос показался ей глупым.
— А ты, Мариночка, будешь жить у нас. Некоторое время. Пока Аня маленькая. А потом, — она сделала паузу, смакуя момент, — когда подрастёт, ты можешь быть свободна. Ребёнок останется здесь, с отцом и со мной. Алик найдёт нормальную, венчанную жену. А ты нам больше не нужна.
Алик поперхнулся водкой. Катька хихикнула в кулак.
— То есть, — мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки, — вы меня использовали. Как инкубатор. Полтора миллиона за ребёнка?
— Зачем так грубо, — усмехнулась свекровь. — Ты сама пришла. Сама родила. Сама принесла деньги. Спасибо тебе. Иди, собирай вещи. Завтра поедем в банк.
Я посмотрела на Алика. Он отводил глаза. Он знал. Он всегда знал. И молчал.
Слёз не было. Внутри образовалась ледяная пустота. Я зашла в спальню, аккуратно положила спящую Аню в кроватку и достала из-под матраса сумку. Документы, свидетельство о рождении, сберкнижка, вещи дочери, пачка подгузников. Всё.
— Ты чего? — в комнату заглянул Алик. — Марин, ну ты чего? Мама пошутила.
Я молча застегнула молнию.
— Алик, отойди.
— Куда ты пойдёшь? — в коридоре уже стояла Вера Павловна. — У тебя ни кола, ни двора! Ребёнка не кормишь, молока нет! Куда ты с грудным?
— Во-первых, молока нет, потому что вы меня довели до стресса ещё две недели назад, и я перевела Аню на смесь, — спокойно ответила я, застёгивая куртку. — Во-вторых, это не ваше дело.
— А ну стой! — заорала свекровь. — Ребёнка не отдам! Это наша кровь! Я в суд подам! У тебя ни жилья, ни работы!
Я взяла сумку в одну руку, кроватку с Аней — в другую. Посмотрела на Алика. Он стоял, вжав голову в плечи, и молчал.
— Алик, — сказала я. — Ты отец. Скажи хоть слово.
Он открыл рот, посмотрел на мать и снова закрыл.
— Всё понятно, — кивнула я.
Я открыла дверь и вышла на лестничную клетку.
— Нищенка! — неслось мне вслед. — Никому ты не нужна с прицепом! Деньги отдай, это наши деньги!
Я спускалась по ступенькам и слышала, как за спиной орала свекровь и молчал мой муж.
Прошло полгода.
Я сняла маленькую студию на окраине. Бабушкины — нет, мамины — деньги стали первым взносом по ипотеке за скромную двушку в том же районе. Я вышла на удалёнку, бухгалтером в небольшую фирму. Аню устроила в частные ясли — благо, хозяйка оказалась понимающей, взяла с трёх месяцев.
Тяжело. Но я справляюсь.
Алик звонил раз двадцать. Сначала орал, требовал вернуть деньги. Потом умолял простить. Потом опять орал. Свекровь действительно подавала в суд — хотела определить место жительства ребёнка с ней. Пришла с Катькой и двумя «свидетельницами», подружками из церкви, которые клялись, что видели меня пьяной с коляской. Судья, молодая женщина, посмотрела на меня, на мою характеристику с работы, на чистую, улыбчивую Аню — и закрыла дело. Отказано.
Вчера снова позвонил Алик. Голос пьяный, злой, но уже не требовательный, а усталый.
— Мать в больнице. Инсульт. — сказал он. — Деньги нужны. Ты же невестка, помоги. Хоть сколько-нибудь. Мы пропили всё, что у мамы было. Катька уехала, бросила нас.
Я молчала.
— Марин, — вдруг жалобно сказал он. — А может, вернёшься? Я же люблю тебя. И Аньку люблю. Я дурак был.
Я посмотрела на дочь, которая возилась в манеже, пытаясь встать на ножки.
— Алик, — ответила я. — У меня теперь своя семья. И свой дом. И свои деньги. Мне очень жаль твою маму. Правда. Но помочь я вам ничем не могу.
Я положила трубку. Аня подползла к бортику, ухватилась ручонками и посмотрела на меня огромными синими глазами. Точь-в-точь Алик.
— Ничего, малышка, — прошептала я. — У нас всё будет хорошо. У нас уже всё хорошо.
Телефон пиликнул — риелтор прислала сообщение: «Завтра в десять подходите, договор купли-продажи готов. С новосельем!»
— Завтра, — сказала я Ане. — Завтра у нас будет свой угол.
Я убрала телефон и улыбнулась.
Впервые за долгое время — спокойно и легко.