Лена сидела за кухонным столом и смотрела на экран телефона. Выписка из банка за последний месяц не оставляла сомнений: двадцать пять тысяч рублей ушли на карту, привязанную к номеру свекрови. Она пересчитала ещё раз. Двадцать пять. Это почти вся сумма, которую они с Лёшей откладывали на отпуск.
Замок входной двери щёлкнул. Лена услышала, как муж бросил ключи в чашу на тумбочке, как зашуршал пакет — наверное, купил хлеба по дороге. Она не обернулась, когда он вошёл на кухню.
— Привет, устала? — Алексей чмокнул её в макушку и полез в холодильник. — Я так хочу есть, думал, может, пельмени сварим?
— Лёш, подойди сюда, — голос Лены звучал ровно, но внутри всё дрожало.
Он подошёл, всё ещё жуя бутерброд, который успел соорудить.
— Смотри, — она протянула ему телефон. — Это выписка с нашей карты. Видишь эти переводы?
Алексей глянул, и его лицо изменилось. Он отложил бутерброд.
— Ну, это маме… Я тебе говорил. У неё телефон сломался, она просила помочь с новым. Ты же сама согласилась.
— Я согласилась помочь с ремонтом плиты, Лёша. Я сказала: давай скинемся на плиту, потому что у неё старая еле работает. — Лена повысила голос, но тут же взяла себя в руки. — А это что? — она ткнула пальцем в экран. — Пятнадцать тысяч за телефон. Тысяча рублей ей на фитнес, хотя она ни разу в жизни не ходила в спортзал. Три тысячи за блузку в магазине, где я даже джинсы не могу себе позволить. И ещё две — перевод какой-то Ольге Сергеевне на свадьбу племянницы. Какая племянница, Лёш? У твоей мамы одна сестра, и та бездетная!
Алексей мялся, переминался с ноги на ногу.
— Ну, она сказала, что это дальняя родственница, двоюродная… И фитнес она хотела попробовать, для здоровья…
— Для здоровья? — Лена встала, руки упёрлись в стол. — Для здоровья она может гулять в парке, бесплатно! А мы с тобой копили на поездку к морю, забыл? Мы хотели в сентябре поехать, я уже и путёвку присмотрела. Где теперь эти деньги?
— Лен, ну не кипятись, — Алексей попытался обнять её, но она отстранилась. — Мама же не просто так, она одна, ей трудно…
— Ей трудно? — Лена усмехнулась. — Она получает пенсию, плюс подрабатывает на полставки в библиотеке. У неё есть деньги на свои хотелки, просто она привыкла, что ты всегда добавляешь. А теперь ещё и мои доходы в ход пошли, потому что карта у нас общая. Лёша, ты чувствуешь разницу? Я обещала помочь с плитой, потому что это реально нужная вещь. А не оплачивать всё, что взбредёт в голову твоей маме!
В горле встал ком. Лена опустилась на стул и закрыла лицо руками. В голове всплыл тот день, год назад, их свадьба. Раиса Ивановна в красивом платье, сияющая, подняла тост: «Леночка, ты теперь наша, значит, должна заботиться о семье мужа. Мы же теперь одна семья!» Тогда это звучало трогательно, Лена даже прослезилась. Теперь эти слова отдавали горечью.
— Она постоянно что-то придумывает, — тихо сказала Лена, не убирая рук. — То ей нужны новые шторы, то у неё день рождения через месяц, хотя день рождения был полгода назад, то она записалась на курсы английского, чтобы «развиваться». Мы за эти полгода ни разу не сходили в кино, потому что я боялась лишний раз потратить, а ты переводил ей по тысяче тут, по тысяче там. Я молчала, думала, ну ладно, немного же. А теперь двадцать пять тысяч за месяц!
Алексей сел напротив, вздохнул.
— Лен, она просто не понимает, что мы копим. Она думает, у нас много денег. Я попробую ей объяснить.
— Объяснить? — Лена подняла голову, глаза блестели от слёз, но голос стал твёрже. — Сколько можно объяснять? Ты каждый раз обещаешь поговорить, а потом приходишь от неё и говоришь: «Мам, ну как я ей откажу, она же плакала». Знаешь что, Лёш? Я больше не хочу быть частью этой «одной семьи», где все мои деньги уходят на твою маму, а я чувствую себя чужой.
Она встала, подошла к шкафчику, достала маленький блокнот — их семейный бюджет. Быстро пролистала.
— Вот, смотри. За полгода мы перевели ей около восьмидесяти тысяч. Восемьдесят! Мы могли бы уже съездить на море, могли бы купить новую стиралку, которая всё время ломается. Но нет, твоя мама хочет выглядеть молодёжно в фитнес-клубе.
— Ну почему ты так зло? — Алексей тоже повысил голос. — Она пожилой человек, ей хочется радовать себя!
— А мне не хочется? — Лена захлопнула блокнот. — Я на работе вкалываю с девяти до восьми, прихожу домой, готовлю, убираю, и всё ради того, чтобы твоя мама покупала себе блузки, которые ей идут? Лёша, очнись! Ты муж или маменькин сынок?
Алексей побелел.
— Не смей так говорить. Я просто уважаю мать.
— Уважать — это не значит потакать всем капризам. Это значит помогать, когда реально нужно. А сейчас она просто пользуется твоей мягкостью, и моей тоже, раз уж карта общая. Но больше этого не будет.
Лена взяла телефон, открыла приложение банка. Алексей насторожился.
— Ты что делаешь?
— Я перевожу остаток отпускных на свою отдельную карту. Ту, которую ты не знаешь. И отключаю тебе доступ к общему счёту. — Она быстро нажала несколько кнопок. — Всё. Теперь, если хочешь помогать маме, помогай из своей зарплаты. А я буду копить на то, что нужно нам.
— Лена, ты не имеешь права! — Алексей вскочил. — Это наши деньги!
— Это наши деньги, которые ты тратил без моего ведома на маму. Имей совесть. — Она спрятала телефон в карман. — А теперь послушай меня. Я ухожу. К маме. Поживу у неё несколько дней, пока ты решишь, с кем ты — со мной или со своей мамочкой. И когда решишь, вспомни, что я тебе сказала про разницу между помощью и хотелками.
Она вышла из кухни, через минуту вернулась в джинсовой куртке, с маленькой сумкой через плечо. Алексей стоял посреди кухни, растерянный, не зная, что делать.
— Лен, погоди… Ну серьёзно, давай поговорим…
— Всё уже сказано. — Она открыла входную дверь и обернулась. — Надеюсь, ты всё-таки поймёшь, что я не враг тебе. И не враг твоей маме. Я просто хочу, чтобы у нас была своя жизнь, а не придаток к её прихотям.
Дверь захлопнулась. Алексей остался один. В тишине было слышно, как тикают часы на стене. Он посмотрел на телефон — пришло уведомление: баланс карты изменился. Доступ к счёту действительно был заблокирован. Он сел на табуретку и уставился в одну точку.
Через минуту зазвонил телефон. Мама.
— Лёшенька, сынок, ты не представляешь, я в магазине такие туфельки классные увидела! Всего три тысячи, ну просто прелесть! Скинь мне денежку, а? Завтра пенсия придёт — отдам.
Алексей молчал. Перед глазами стояло лицо Лены: уставшее, с красными глазами, но решительное.
— Лёш? Ты чего молчишь?
— Мам, я перезвоню.
Он нажал отбой и долго сидел в тишине, пытаясь понять, что только что произошло и как теперь быть.
Утро следующего дня встретило Алексея головной болью. Он почти не спал, ворочался на диване, потому что в спальню идти не хотелось — там всё напоминало о Лене. Под утро провалился в тяжёлый сон, а разбудил его телефон.
Мама. Раиса Ивановна. Семь утра.
— Лёшенька, ты чего вчера трубку бросил? Я так и не поняла, будет мне денежка на туфельки или нет? Я в магазин хочу сегодня съездить, пока размер есть.
Алексей сел, потёр лицо ладонями.
— Мам, давай не сейчас. Позже перезвоню.
— Как это не сейчас? Ты что, заболел? Голос какой-то странный. — Мать сразу переключилась в режим тревоги. — Случилось что? Эта твоя опять истерику закатила?
— Мам, Лена ушла. Вчера. К своей маме.
В трубке повисла тишина. Потом мать выдохнула, и в голосе появились нотки, которые Алексей слышал много раз: смесь удивления и плохо скрываемого удовлетворения.
— Ушла? Ну надо же. И что, прямо вещи собрала и ушла?
— Да не собирала она вещи. Просто ушла. Сказала, поживёт несколько дней, пока я решу, с кем я.
— А чего решать-то? — мать хмыкнула. — С матерью или с женой? Глупости какие. Жена должна мужа слушаться, а не условия ставить. Ты мужчина или кто? Приползёт ещё, никуда не денется. Ладно, ты завтракал? Приезжай, я тебя накормлю. А то сидишь там один, голодный.
Алексей хотел отказаться, но живот вдруг громко заурчал. Он вспомнил, что вчера так и не поужинал, а пельмени эти так и остались лежать в пакете.
— Ладно, мам. Приеду через час.
Дорога до материнской квартиры заняла минут сорок. Алексей ехал и думал о Лене. О том, как она смотрела на него вчера. Не зло, нет. Устало и с какой-то обидой, от которой ему самому стало тоскливо. Он попытался представить, что сказала бы мама, если бы он вдруг взял и запретил ей тратить деньги на себя. Глупость какая-то. Мама — это святое. Она его растила одна, ночей не спала, работала на двух работах. Теперь, когда он вырос, он обязан ей помогать. Разве не так?
Мать открыла дверь сразу, будто ждала под дверью. На ней была новая кофточка — ярко-розовая, с блёстками, явно только что из магазина. Алексей нахмурился.
— Мам, ты уже купила кофточку? Без денег?
— Ой, Лёшенька, это я ещё вчера взяла, пока не разобрали. Там такая очередь была, я еле успела. — Она чмокнула его в щёку и потащила на кухню. — Проходи, я блинчиков напекла, со сметанкой.
На кухне было накурено. В пепельнице дымилась сигарета, на столе стояла чашка с недопитым кофе. Мать суетилась у плиты, хотя Алексей видел, что блины лежат готовые на тарелке, накрытые салфеткой. Он сел на табуретку, обвёл взглядом кухню. Новые шторы висели — те самые, о которых мама говорила месяц назад. Ярко-зелёные, в цветочек, совсем не подходили к старым обоям.
— Нравится? — перехватила его взгляд мать. — Я вчера и повесила. Красота, правда?
— А шторам сколько?
— Да ты что, Лёшенька, о деньгах всё думаешь? Всего пять тысяч, это же копейки для такой красоты. — Она поставила перед ним тарелку с горой блинов, плюхнула сметану. — Ешь давай. А то вон, отощал весь. Не кормит тебя эта твоя, поди, одними полуфабрикатами.
Алексей молча взял вилку. Блины были вкусные, мама всегда хорошо готовила. Но есть не хотелось. Он поковырял один, отложил вилку.
— Мам, а ты не думаешь, что мы Лену обижаем? Ну, с деньгами этими? Она говорит, мы копили на отпуск, а ты…
— А я что? — мать мгновенно нахмурилась, села напротив, закурила новую сигарету. — Я у тебя много прошу? Я тебя растила одна, знаешь, как тяжело было? Ты у меня единственный, я для тебя всё делала, а теперь ты мне в кусок хлеба попрекаешь?
— Я не попрекаю, мам. Я просто…
— Ты просто под каблук к ней залез, вот что! — мать стряхнула пепел прямо в недоеденный блин на своей тарелке. — Она тебя окрутила, верёвки вьёт, а ты и рад стараться. Я же вижу, Лёша. Ты мужик или тряпка? Жена должна мужа уважать, слушаться, а она тебе условия ставит! Ушла она, видите ли! Да пусть идёт, не обломится. Думает, таких, как ты, много? Ты у меня золото, а она кто? Приезжая, без роду без племени, с матерью своей вечно советуется.
— Мам, ну что ты такое говоришь? Лена хорошая…
— Хорошая, а мать твою обижает? — Раиса Ивановна прижала руку к груди, глаза её заблестели. — Я для неё стараюсь, учу уму-разуму, по-родственному хочу, чтобы семья была крепкая, а она меня старой перечницей обзывает! Ты знаешь, как она со мной разговаривает?
— Когда она тебя так обозвала? — Алексей нахмурился. — Она при мне такого никогда не говорила.
— А при тебе она будет, конечно! Она при тебе ангел, а без тебя — змея подколодная! — мать всхлипнула, потянулась за салфеткой. — Я позвоню ей вчера, хотела про туфельки спросить, а она мне в трубку: «Раиса Ивановна, вы бы хоть меру знали, я вам не спонсор». И бросила трубку! Как так можно с матерью мужа?
Алексей молчал. Что-то здесь было не так. Лена никогда не хамила просто так, даже когда злилась. Да и вчера, когда уходила, говорила спокойно, без оскорблений. Но мать плакала, и это было невыносимо. Он всегда не выносил материнских слёз.
— Ладно, мам, не плачь. Разберёмся.
— Конечно, разберётесь, — мать мгновенно успокоилась, промокнула глаза салфеткой и улыбнулась. — Ты мужик, ты и разберёшься. Поставь её на место, скажи: или уважает мою маму, или пусть катится. Нечего тут командовать. А то привыкли, понимаешь, права качать.
В дверь позвонили. Мать встрепенулась.
— Ой, это Зинка, соседка. Я ей обещала показать обновки. — Она встала, но на пороге обернулась. — Ты сиди, ешь. Я её быстро спроважу.
Но спроваживать Зинаиду Васильевну мать не собиралась. Алексей слышал из коридора, как они щебечут, как мать громко хвастается:
— А это кофточку Лёша подарил, пять тысяч стоит, между прочим. А шторы видишь? Тоже он. Сын у меня золото, а невестка, Зин, такая стерва попалась, сил нет. Жадина, всё денежки считает, а мать, говорит, много тратит. Ну как так можно?
Алексей сидел на кухне и слушал. Ему стало вдруг стыдно. Он не дарил маме кофточку. И шторы не дарил. И на телефон, который она просила, дал только половину, потому что Лена сказала, что телефон у мамы есть и работает нормально. А мама рассказывает всем, что он такой щедрый. И Лена для неё стерва.
Он резко встал, вышел в коридор. Женщины замолчали, уставились на него.
— Мам, я поеду.
— Куда? Ты же только приехал! — мать замахала руками. — Зин, вот видишь, вечно он спешит. Работа у него, понимаешь. Ну иди, сынок, иди. Вечером позвони, как там у тебя.
Зинаида Васильевна смотрела на него с любопытством, прищурившись. Алексей кивнул соседке, натянул куртку и вышел.
На лестничной площадке он остановился, прислонился лбом к холодной стене. Что-то щёлкнуло внутри. Он вспомнил Ленины слова: «Ты чувствуешь разницу?» Он чувствовал. Мать врала. Или нет? Может, она просто приукрашивает, как все матери? Но зачем?
Он спустился во двор, сел в машину, но заводить не стал. Сидел, смотрел в одну точку на лобовом стекле.
В это же время в другом конце города Лена сидела на кухне у своей мамы, Галины Петровны, и пила чай. Подруга Света примчалась через полчаса после того, как Лена написала ей смс. Теперь они сидели втроём, и Лена рассказывала всё по новой, с самого начала.
— Я просто не выдержала, мам. Понимаешь, двадцать пять тысяч за месяц! На фитнес, на кофточки, на какие-то свадьбы дальних родственниц, которых я в глаза не видела!
Галина Петровна качала головой, подкладывала Лене печенье.
— А Лёша что?
— Лёша ничего. Он как всегда: мама, мама, она одна, ей трудно. — Лена отодвинула чашку. — Трудно ей, видите ли. На фитнес есть силы ходить, а трудно. Мам, я так устала. Я чувствую себя дойной коровой.
Света, высокая блондинка с яркой помадой, хмыкнула.
— Лен, ты сама посуди. Ты не домработница и не спонсор. У вас семья, да. Но в семье должны быть границы. Ты для Лёши кто? Жена или кошелёк с приложением?
— Она мать, Света. Как я могу запретить ему помогать матери?
— Помогать — не запрещай. Но когда помощь превращается в содержание здоровой, крепкой женщины, которая просто не хочет жить по средствам, это уже перебор. — Света отпила чай. — Ты ему карту заблокировала? Правильно сделала. Теперь пусть сам решает. Если он мужик, он поймёт. Если нет… ну, тогда тебе такой муж не нужен.
Лена молчала. Мать погладила её по руке.
— Ты не переживай, дочка. Поживёшь у меня сколько надо. Место есть, не стеснишь. А Лёша пусть думает. Может, и правда одумается.
— А если нет? — тихо спросила Лена.
— Если нет, значит, судьба не ваша. — Галина Петровна вздохнула. — Но ты не спеши. Дай ему время. Мужчины вообще туго соображают, когда мамы в деле.
Света фыркнула.
— Галя, ну ты как всегда дипломат. А я скажу прямо: Лен, готовься к тому, что он выберет маму. Такие, как Лёша, обычно выбирают маму. Потому что мама — это привычно, это с детства, это управляемо. А жена — это новая жизнь, это надо меняться, думать не только о себе. Он испугается.
Лена закрыла глаза. Перед ней стояло лицо Алексея, растерянное, когда она уходила. Может, Света права? Может, зря она надеется?
Вечером, когда стемнело, Алексей всё-таки вернулся домой. Квартира встретила тишиной и темнотой. Он прошёл на кухню, включил свет. На столе лежал её блокнот с бюджетом, открытый на той странице, где были расписаны все переводы матери. Ручка лежала сверху, будто Лена специально оставила.
Алексей сел за стол, долго смотрел на цифры. Потом достал телефон, набрал сообщение Лене: «Ты где?» И сразу стёр. Потом набрал снова: «Давай поговорим». И снова стёр.
Он не знал, что писать. И не знал, что думать.
Телефон зазвонил. Мать.
— Лёшенька, ты дома? Как ты там? Я волнуюсь. Ты поужинал? Если хочешь, приезжай, у меня супчик остался.
— Мам, я поел. Всё нормально.
— А эта… Ленка твоя? Не звонила?
— Нет, мам. Не звонила.
— Ну и правильно. Пусть первая позвонит, если умная. Ты не звони ей, понял? Не унижайся. Мужик должен быть гордым.
Алексей молчал.
— Ты слышишь меня, Лёша?
— Слышу, мам.
— Вот и хорошо. Я спать ложусь. Завтра на фитнес пойду, кстати, записалась на пробное занятие. Там, говорят, тренер хороший, молодой. Может, и познакомлюсь с кем, — она засмеялась. — А ты не кисни, всё наладится.
Она отключилась. Алексей посмотрел на телефон. Фитнес. Тренер. Мать идёт знакомиться. А Лена в это время сидит у своей мамы и, наверное, плачет. Или не плачет. Лена вообще редко плакала.
Он встал, подошёл к окну. За окном горели огни города. Где-то там, в спальном районе, была Лена. Он мог бы сесть в машину и поехать. Сказать, что он дурак. Сказать, что разберётся. Но ноги не шли.
Вместо этого он вернулся на диван, лёг и уставился в потолок. Голова гудела. Мать говорила одно, Лена — другое. А он оказался посередине, как между молотом и наковальней.
Зазвонил телефон. Опять мать.
— Лёш, я забыла сказать. Ты завтра зарплату получишь? Если что, я там на фитнес абонемент хочу купить, на месяц. Тысячи три всего. Скинешь?
Алексей сжал телефон так, что костяшки побелели.
— Мам, я перезвоню.
— Опять перезвонишь? Лёша, ты чего? Голос у тебя странный. Ты не болеешь?
— Я здоров, мам. Просто устал. Завтра поговорим.
Он положил трубку и долго лежал в темноте, слушая, как тикают часы на стене.
Ночью ему приснилась Лена. Она стояла на пороге их квартиры, в той самой куртке, с сумкой через плечо, и смотрела на него. Он хотел подойти, обнять, но между ними вдруг выросла мать. В розовой кофточке с блёстками, она улыбалась и говорила: «Ты мой, Лёшенька. Только мой». И Лена исчезла.
Он проснулся в холодном поту. Часы показывали половину пятого утра. Рядом на тумбочке мигал телефон — пришло сообщение. От Лены.
«Я у мамы. Не звони, пока сам не поймёшь, что хочешь мне сказать. И не приезжай. Мне нужно время. Тебе, кажется, тоже».
Алексей перечитал сообщение три раза. Потом отложил телефон и закрыл глаза. Мысли путались. Одна была отчётливой, режущей, как лезвие: мать в розовой кофточке, смеющаяся в трубку про тренера, и Лена, которая молча переводит деньги на карту, чтобы они могли поехать к морю.
Утром он решил: поедет к матери ещё раз. Поговорит серьёзно. Без слёз, без манипуляций. Просто скажет, что так больше нельзя.
Он не знал, что этот разговор станет последней каплей.
Раиса Ивановна открыла дверь не сразу. Алексей слышал за дверью голоса, смех, потом шаги, и только через минуту мать появилась на пороге. Розовая кофточка с блёстками, которую она вчера хвасталась соседке, теперь была дополнена яркой помадой и накрученными бигудями на голове.
— Лёшенька! А я тебя не ждала. Ты чего без звонка? — она чмокнула его в щёку, оставив след помады. — Заходи, у меня Зинаида, чай пьём.
Из кухни доносился густой женский смех и запах свежих пирожков. Алексей поморщился. Он надеялся поговорить с матерью наедине, но соседка явно была здесь надолго.
— Мам, мне поговорить надо. Серьёзно.
— Ой, да какие у тебя серьёзные дела? — мать махнула рукой, но вдруг прищурилась, вгляделась в его лицо. — Что-то с Ленкой? Она звонила?
— Не звонила. Я сам хочу поговорить. О нас. О деньгах.
Раиса Ивановна мгновенно изменилась в лице. Улыбка сползла, глаза стали колючими.
— А, понятно. Опять она тебя накрутила. Ну проходи, раз пришёл. Зинаида своя, при ней можно.
На кухне было душно и накурено. Зинаида Васильевна, полная женщина лет шестидесяти с крашеными рыжими волосами, сидела за столом, заваленным пирожками и конфетами. Увидев Алексея, она расплылась в улыбке.
— Лёшенька, красавец! А мы тут с матерью твоей сидим, сплетничаем. Она мне такие туфельки показала, закачаешься! Ты молодец, что маму балуешь.
Алексей почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он сел на свободный стул, мать плюхнулась напротив, закурила новую сигарету.
— Мам, я серьёзно. Нам нужно поговорить про переводы. Про деньги, которые ты просишь.
— Ой, Лёшенька, ну какие деньги? — мать закатила глаза. — Ты о чём вообще? Я у тебя много прошу?
— За последний месяц ты попросила двадцать пять тысяч, мам. — Алексей старался говорить спокойно, но голос дрожал. — На телефон, на шторы, на кофточку, на фитнес, на свадьбу какой-то племянницы, которой у тебя нет.
Зинаида Васильевна перестала жевать, с интересом уставилась на подругу. Раиса Ивановна побледнела, потом залилась краской.
— Ты что, Лёша, при людях меня позоришь? — голос её задрожал. — Я для него всю жизнь, а он меня при людях считает! Зин, ты слышишь? Он мне в кусок хлеба попрекает!
— Мам, я не попрекаю. Я просто хочу понять. У нас с Леной семья, мы копили на отпуск, а ты…
— А я что? — мать вскочила, стул с грохотом упал. — Я тебя растила одна, ночей не спала, на двух работах пахала, а теперь ты мне каждую копейку считаешь? Из-за неё? Из-за этой выскочки, которая тебя окрутила?
— Не смей так про Лену, — Алексей тоже встал. — Она ничего плохого не делала. Она просто хочет, чтобы у нас была своя жизнь.
— Своя жизнь! — мать расхохоталась, но смех был истерическим. — Да без меня у тебя никакой жизни не было бы! Я тебя вынянчила, выучила, в люди вывела, а она появилась год назад и уже командует! А ты, тряпка, слушаешься!
Зинаида Васильевна заёрзала на стуле, явно не зная, уйти или остаться. Любопытство пересилило.
— Рая, может, не при мне? Я пойду, пожалуй…
— Сиди, Зина! — рявкнула мать. — Пусть все знают, какой у меня сыночек! Мать родную готов продать за юбку!
— Мам, перестань, — Алексей сжал кулаки. — Никто тебя не продаёт. Я просто прошу понять: мы не можем постоянно оплачивать твои хотелки. У нас свои планы, свои цели. Мы хотим детей, хотим квартиру побольше, хотим путешествовать.
— Детей? — мать вдруг успокоилась, села, затянулась сигаретой. — А я, значит, не нужна? Внуков понянчить не дадите? Я для вас кто, чужая?
— Ты не чужая, мам. Ты моя мать. Но и Лена — моя жена. И я должен выбирать.
В кухне повисла тишина. Зинаида Васильевна замерла с открытым ртом. Раиса Ивановна смотрела на сына, и в её глазах читалось что-то новое — не обида, не гнев, а холодный расчёт.
— Значит, выбирать, — медленно проговорила она. — Ну что ж, выбирай. Только помни: я тебя растила одна. Отец твой сбежал, когда тебе три года было. Я ночами не спала, работала уборщицей, чтобы тебя прокормить. В школе дразнили, что ты безотцовщина, а я каждую ссору с тобой одна расхлёбывала. А теперь ты готов променять меня на бабу, которая просто хочет, чтобы ты её на море возил?
— Мам, это нечестно, — тихо сказал Алексей. — Ты всё переворачиваешь.
— Я переворачиваю? — мать вдруг схватилась за сердце. — Ой, что-то мне плохо. Зина, дай воды.
Зинаида Васильевна метнулась к раковине, загремела стаканами. Алексей шагнул к матери.
— Мам, ты чего? Врача вызвать?
— Не надо врача, — прошептала мать, прикрывая глаза. — Ты меня убиваешь, Лёша. Своими словами убиваешь. Иди к своей Ленке. Иди. А я тут, может, и помру одна. Кому я нужна, старая?
Алексей стоял растерянный. Он видел этот спектакль сотни раз. Мать всегда так делала, когда не могла добиться своего. Но каждый раз это срабатывало. Чувство вины накрывало с головой, парализовывало волю.
— Мам, не надо так. Никто не умирает. Просто давай договоримся: ты говоришь мне, что тебе действительно нужно, а не просто просишь на всякие…
— На всякие? — мать открыла глаза, и в них не было и следа слабости. — Ты считаешь, что мне ничего не нужно? Что я могу ходить в старье, есть доширак и радоваться, что ты со своей Ленкой на море катаешься? Да как ты смеешь!
Она вскочила, оттолкнув Зинаиду, которая протягивала ей стакан.
— Я мать! Я имею право на лучшее! Ты должен мне! Всю жизнь должен, понял? А она… она чужая. Пришла, села на шею и командует. Нет, Лёша, не будет так.
— Что значит не будет? — Алексей почувствовал, как терпение лопается. — Мам, это моя жена. Я её люблю. И если ты не прекратишь…
— Что? — мать подошла вплотную, упёрлась пальцем ему в грудь. — Что ты сделаешь? Перестанешь давать деньги? Так ты уже почти перестал, спасибо ей. Выгонишь меня из своей жизни? Попробуй. Только потом сам себе в глаза смотреть не сможешь. Всю жизнь будешь помнить, как мать родную бросил из-за бабы.
Зинаида Васильевна, почувствовав, что дело принимает опасный оборот, тихонько выскользнула из кухни. В коридоре хлопнула дверь — соседка ушла, не попрощавшись.
Алексей и мать остались одни. Стояли друг напротив друга, разделённые столом с недоеденными пирожками. За окном светило солнце, но в кухне было сумрачно от сигаретного дыма.
— Мам, я не бросаю тебя. Я просто прошу понять: есть границы. Мы не можем отдавать тебе треть зарплаты каждый месяц. Это неправильно.
— А что правильно? — мать скрестила руки на груди. — Правильно, когда сын забывает, кто его на ноги поставил? Правильно, когда каждая копейка на учёте? Я не прошу много, Лёша. Я прошу то, что мне положено.
— Кем положено?
— Богом положено! Судьбой! — мать повысила голос. — Я тебя родила, я тебя вырастила, я имею право на твою заботу. А она… она просто хочет тебя отнять у меня. Я таких видела. Сначала денежки, потом квартира, а потом и вовсе: мама, ты нам мешаешь, поезжай в дом престарелых.
— Лена никогда такого не говорила!
— А вслух и не скажет. Она умная, твоя Лена. Всё молчком, молчком, а исподтишка делает. Ты посмотри, как она меня со свадьбы отваживает. В гости не зовёт, на праздники не приглашает, а если приходит, то сидит с таким лицом, будто я таракан. Я всё вижу, Лёша. Я не слепая.
Алексей сел на стул, закрыл лицо руками. Голова гудела. С одной стороны — мать, с её болью, с её правдой, какой бы кривой она ни была. С другой — Лена, которая просто хотела нормальной жизни. И он посередине, разорванный на части.
— Лёша, послушай меня, — голос матери вдруг стал мягким, вкрадчивым. Она подошла, села рядом, погладила по голове, как в детстве. — Ты хороший сын. Я тебя люблю. Я не хочу, чтобы ты страдал. Но пойми: она тебя сломает. Она сделает из тебя тряпку, которой можно командовать. А я хочу, чтобы ты был мужчиной. Чтобы тебя уважали. Чтобы ты сам решал, кому и сколько давать.
— Я не знаю, мам. Я правда не знаю.
— Знаешь. Просто боишься себе признаться. — мать вздохнула. — Ладно, иди. Подумай. Только одно скажу: если ты сейчас перед ней прогнёшься, она тебя до конца жизни пилить будет. Запомни мои слова.
Алексей поднялся, надел куртку. У двери остановился, обернулся.
— Мам, а что насчёт фитнеса? Ты правда туда ходить собралась?
Мать усмехнулась.
— А почему нет? Здоровье надо поддерживать. Там, кстати, тренер молодой, симпатичный. Может, ещё и личную жизнь устрою, — она засмеялась, но смех был невесёлым. — Не переживай, Лёша. Я не пропаду. Иди. Разбирайся со своей Леной.
Он вышел. На лестнице остановился, прислонился лбом к холодной стене. Опять ничего не решил. Опять ушёл с чувством вины и растерянности.
В машине долго сидел, глядя в одну точку. Потом достал телефон, набрал Лену. Гудок, второй, третий. Сброс.
Он набрал снова. Ещё гудки. Потом механический голос сказал, что абонент временно недоступен.
Лена заблокировала его? Или просто не брала трубку? Алексей не знал, что хуже.
Он завёл машину и поехал. Просто поехал вперёд, не разбирая дороги. Через час понял, что оказался у дома тёщи. Того самого, где сейчас жила Лена.
Он заглушил мотор и долго сидел, глядя на окна. На третьем этаже горел свет. Шторы были задёрнуты, но силуэты угадывались. Вот Лена прошла, вот её мама. Наверное, чай пьют. Разговаривают. О нём.
Алексей сжал руль. Выйти? Позвонить в домофон? Сказать, что он дурак? Что хочет всё исправить?
Телефон завибрировал. Мать.
— Лёш, ты где? Я волнуюсь. Ты как доехал?
— Нормально, мам.
— Ты у неё?
— Нет. Просто сижу в машине.
— Сидишь? Где?
— Неважно.
Пауза. Потом мать вздохнула.
— Лёша, не глупи. Возвращайся домой. Или ко мне приезжай. Не сиди под окнами, как мальчишка. Ты взрослый мужик. Если она не хочет разговаривать, значит, не судьба.
— Мам, я сам разберусь.
— Разберись, конечно. Только помни: я тебя всегда жду. И дверь моя всегда открыта. Для тебя.
Она отключилась. Алексей убрал телефон и снова уставился на окна.
Свет на третьем этаже погас. Сначала в одной комнате, потом в другой. Наверное, легли спать.
Он завёл машину и уехал.
Дома его ждала тишина. Он прошёл на кухню, открыл холодильник — пусто. Лена обычно готовила на несколько дней вперёд, но сейчас холодильник был девственно чист, если не считать упаковки с пельменями, которые он так и не сварил вчера.
Алексей поставил чайник, сел за стол. Взгляд упал на блокнот с бюджетом, который так и лежал открытым. Он машинально перелистнул несколько страниц назад. Там были записи за прошлые месяцы. Его рукой. Лениной рукой. Расходы, доходы, планы.
На одной странице крупными буквами было написано: «Отпуск! Море! Сентябрь!» и нарисовано солнышко.
Алексей захлопнул блокнот. Стало тошно.
Ночью ему опять не спалось. Он ворочался, вставал, пил воду, снова ложился. Телефон молчал. Лена не звонила. Мать, слава богу, тоже.
Под утро он задремал и увидел сон. Будто они втроём: он, Лена и мать — сидят за одним столом. На столе пирожки, мать улыбается, Лена тоже. Всё хорошо. Потом мать протягивает руку и кладёт свою ладонь поверх Лениной. Лена отдёргивает руку, и мать превращается в старуху с горящими глазами. Она шипит: «Она чужая. Выгони её». Алексей просыпается в холодном поту.
Часы показывали семь утра. За окном светало.
Он встал, умылся, сварил кофе. Сел с чашкой на балкон — там они с Леной любили сидеть вечерами. Сейчас было холодно, но он не замечал.
Телефон зазвонил. Мать.
— Лёшенька, доброе утро! Ты как? Выспался? Я тут подумала: может, ты придёшь сегодня? Я пирожков напекла, с капустой, как ты любишь. И поговорим спокойно. Без Зинаиды, без никого.
— Мам, я на работу скоро.
— А после работы? Забегай. Я ждать буду.
— Хорошо, мам. После работы забегу.
— Вот и славно. Я тебя люблю, сынок.
— Я тебя тоже, мам.
Он отключился и долго смотрел на город, просыпающийся под серым небом.
Где-то там, в другом конце города, просыпалась Лена. Что она думает? Скучает? Злится? Может, уже решила, что всё кончено?
Он допил кофе и пошёл собираться на работу. День обещал быть длинным.
А в это время Лена сидела на кухне у мамы и смотрела на телефон. Света вчера уехала поздно, оставив кучу советов и предупреждений. Мама хлопотала у плиты, жарила яичницу.
— Лен, ты ешь давай. На работу опоздаешь.
— Не хочется, мам.
— Надо. Силы нужны. — Галина Петровна села напротив. — Ты Лёше не звонила?
— Нет. И не буду. Пока сам не поймёт.
— А если не поймёт?
Лена промолчала. Она думала об этом всю ночь. Если не поймёт — значит, не судьба. Но как же больно.
— Мам, я его люблю. Очень.
— Знаю, дочка. — Галина Петровна вздохнула. — Но любовь любовью, а жизнь жизнью. Если он маму не поставит на место, вы никогда счастливы не будете. Она его съест. И тебя заодно.
— Я знаю, мам.
— Вот и держись. Не звони. Пусть мучается. Если одумается — хорошо. Если нет — значит, не твой человек.
Лена кивнула и уткнулась в чашку с чаем. За окном начинался новый день. Без него.
Четыре дня. Четыре долгих дня Алексей жил как в тумане. Работа, дом, мать. Дом, работа, мать. Этот круг затягивал, не оставляя времени думать о главном. Но ночами мысли возвращались. Лена не звонила. Он тоже не звонил — то ли гордость не позволяла, то ли страх услышать в её голосе окончательный приговор.
Пятница подкралась незаметно. На работе Алексей сидел как на иголках, дважды ошибся в отчёте, получил выговор от начальника и к вечеру чувствовал себя выжатым лимоном. В шесть вечера, когда большинство коллег уже разбежались, он всё ещё тупо смотрел в монитор, не в силах заставить себя уйти домой.
Телефон зажужжал. Мать.
— Лёшенька, ты сегодня придёшь? Я ужин приготовила, твои любимые котлеты. И компот сварила.
— Мам, я устал. Может, в выходные?
— В выходные? — голос матери обиженно дрогнул. — А я тебя жду. Я старалась, готовила. Ты же знаешь, мне одной скучно. Приходи, а? Посидим, поговорим. Ты мне расскажешь, как дела.
Алексей вздохнул. Спорить было бесполезно.
— Ладно, мам. Через час буду.
В квартире матери пахло жареным луком и домашним уютом. Раиса Ивановна встретила его в новом халате — шёлковом, с цветами, явно недешёвом.
— Проходи, сынок, мой руки и за стол. — Она суетилась, накрывая на стол. — Я тут такое приготовила, пальчики оближешь.
Алексей сел на своё обычное место. Стол ломился от еды: котлеты, пюре, соленья, пирожки, компот. Мать села напротив, подперла щеку рукой, смотрела на него с умилением.
— Ешь, ешь. Вон какой худой стал. Не кормит тебя никто.
— Мам, я сам себя кормлю. Не маленький.
— Ага, сам. Пельмени варёные да бутерброды. Разве ж это еда? — она вздохнула. — Ладно, Бог с ней, с едой. Ты как вообще? Ленка не объявлялась?
— Нет, мам. Молчит.
— И правильно. Пусть посидит, подумает. Может, поумнеет. — мать отломила кусочек котлеты, пожевала. — А ты что думаешь делать?
— Не знаю, мам. Честно, не знаю.
— Эх, Лёша, Лёша. — Раиса Ивановна покачала головой. — Мягкий ты у меня слишком. Она это чувствует и пользуется. Мужик должен быть твёрдым. Сказал — значит, сказал. А ты всё мнёшься.
— Мам, я не мнусь. Я просто хочу, чтобы все были счастливы.
— Все не бывают, Лёша. Так жизнь устроена. Кто-то всегда недоволен. Ты выбирай, кому хочешь угодить. Мне или ей.
Алексей отложил вилку. Есть расхотелось.
— Мам, а почему я должен выбирать? Вы обе мне дороги.
— Потому что она меня не принимает. Я для неё чужая, обуза, кошелёк бездонный. — мать поджала губы. — Я всё вижу, Лёша. Я не слепая. Она бы рада была, если б меня вообще не было.
— Это не так, мам.
— А как? Ты спроси у неё, хочет ли она, чтобы я к вам в гости приходила? Хочет ли, чтобы внуков я нянчила? Да она же сразу скажет: не надо, мы сами.
Алексей молчал. Возразить было нечего. Лена действительно не рвалась к общению со свекровью. Но после всего, что было, кто бы рвался?
— Ладно, — мать вдруг улыбнулась. — Не будем о грустном. Ты ешь давай. А я тебе сюрприз приготовила.
Она встала, вышла из кухни и через минуту вернулась с коробкой. Поставила перед Алексеем.
— Открой.
Он открыл. В коробке лежал дорогой мужской парфюм, тестер, на коробке было написано цена — пять тысяч рублей.
— Мам, ты чего? Откуда?
— Накопила, — мать гордо улыбнулась. — Хочу, чтобы ты хорошо пах. Ты у меня красивый, видный. А эта дурочка пусть знает, что таких, как ты, много. А она одна останется.
Алексей смотрел на коробку и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Пять тысяч. Она накопила на парфюм ему, хотя неделю назад просила три тысячи на фитнес. Значит, деньги были. Просто она предпочла потратить их на подарок, чтобы удержать его, привязать ещё сильнее.
— Спасибо, мам, — выдавил он.
— Не за что, сыночек. Я для тебя всё сделаю. Только будь со мной.
Она обняла его, прижалась. Алексей чувствовал запах её духов, смешанный с запахом котлет, и вдруг ему стало душно.
— Мам, я пойду, наверное. Завтра рано вставать.
— Уже? Посидел бы ещё. — она отстранилась, в глазах мелькнула обида. — Ну ладно, иди. Только парфюм возьми. И завтра приходи, если захочешь.
— Хорошо, мам. Спасибо.
Он вышел, держа коробку под мышкой. В машине сунул её на заднее сиденье и долго сидел, глядя в одну точку. Что-то щёлкнуло в голове. Он вдруг отчётливо понял: мать манипулирует им. Покупает его. Сначала деньгами, которые он же ей и дал, теперь подарками. А Лена просто хотела, чтобы у них была своя жизнь.
Он завёл машину и поехал. Не домой. К тёще.
Лена открыла дверь не сразу. Сначала домофон молчал, потом в трубке раздался её голос — уставший, безжизненный.
— Кто там?
— Лен, это я. Открой, пожалуйста. Надо поговорить.
Пауза. Долгая, тягучая. Алексей замер, боясь, что она сейчас откажет.
— Заходи. Третий этаж, дверь налево.
Замок щёлкнул, он вошёл в подъезд. Ноги стали ватными, когда он поднимался по лестнице. На площадке третьего этажа дверь была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл.
Лена стояла в коридоре. Без косметики, волосы собраны в небрежный пучок, на ней был старый спортивный костюм. Но для Алексея она была самой красивой на свете.
— Привет, — тихо сказал он.
— Привет. Проходи на кухню. Мама ушла к подруге, до поздна будем одни.
Он прошёл на кухню, сел за стол. Здесь было уютно, по-домашнему. На подоконнике цвели цветы, пахло пирогами. Лена села напротив, сложила руки на столе.
— Зачем приехал?
— Поговорить. Я скучаю. Очень.
Она отвела взгляд.
— Лёша, я не знаю, о чём нам говорить. Я тебе всё сказала.
— А я не всё сказал. Я понял, Лен. Понял, что ты была права.
Она подняла глаза, в них мелькнуло удивление.
— Что именно я была права?
— Про маму. Она манипулирует мной. Всю жизнь манипулирует. А я как дурак вёлся. И тебя втянул в это. Прости меня.
Лена молчала долго. Потом вздохнула.
— Лёша, я рада, что ты это понял. Правда. Но этого мало. Понимаешь? Мало просто понять. Нужно что-то делать.
— Я сделаю. Я поговорю с ней. Скажу, что так больше нельзя.
— Ты уже говорил. Сколько раз? — Лена покачала головой. — И каждый раз она тебя обламывала. Плакала, хваталась за сердце, и ты отступал.
— В этот раз не отступлю.
— А если отступишь? Что тогда? Мне опять уходить? Опять ждать, пока ты наиграешься в сыновью преданность?
— Лен, ну что ты так?
— А как, Лёша? Как? — голос её дрогнул. — Я тебя люблю. Очень люблю. Но я не могу так жить. Я не хочу быть третьей лишней в собственной семье. Я не хочу каждую копейку считать, потому что твоя мама решила, что имеет право на наши деньги. Я не хочу бояться, что она опять придёт без спросу и начнёт командовать.
Она встала, подошла к окну, отвернулась. Алексей видел, как дрожат её плечи.
— Лен, прости меня. Я дурак. Я был слепой. Но теперь я всё вижу. Давай попробуем ещё раз. Я к психологу пойду, к кому хочешь. Только вернись.
— А мама? — Лена обернулась, глаза блестели от слёз. — Твоя мама что скажет?
— Я с ней поговорю. По-настоящему. Без соплей. Скажу, что мы семья, и она должна это уважать. И если не уважает, то пусть не обижается, что мы реже видимся.
— И ты сможешь? Сможешь ей отказать?
Алексей встал, подошёл к ней, взял за руки.
— Смогу. Ради тебя смогу. Ты мне веришь?
Лена смотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула.
— Верю. Но проверю.
— Проверяй. Я докажу.
Она улыбнулась сквозь слёзы. Алексей обнял её, прижал к себе. Впервые за много дней он почувствовал, что дышит полной грудью.
— Я так скучал, — прошептал он в её волосы.
— Я тоже. Дурак ты, Лёша.
— Знаю. Прости.
Они стояли обнявшись, и время остановилось. За окном темнело, в соседней квартире залаяла собака, где-то играла музыка. А они просто стояли и молчали, и это молчание было красноречивее любых слов.
— Лен, а можно я сегодня останусь? — тихо спросил Алексей. — Не хочу домой. Там пусто.
— Оставайся. Мама не против. Она тебя, кстати, ругала всё это время, но в глубине души переживает. Ты ей нравишься.
— Правда?
— Правда. Она просто хочет, чтобы я была счастлива. И боится, что с тобой я счастлива не буду.
— А ты? Ты счастлива?
Лена отстранилась, посмотрела в глаза.
— С тобой — да. Без тебя — нет. Но мне нужны не просто слова, Лёша. Мне нужны дела. Ты понимаешь?
— Понимаю. И я сделаю. Обещаю.
Они вернулись на кухню. Лена поставила чайник, достала пирожки.
— Мама напекла. Говорит, ты любишь с капустой.
— Люблю. Очень.
Он ел пирожки, пил чай и чувствовал себя почти счастливым. Лена сидела рядом, улыбалась. Всё было хорошо. Почти.
Ночью они лежали в маленькой комнате, на узкой кровати, прижавшись друг к другу. Лена уже спала, а Алексей смотрел в потолок и думал. Завтра он поедет к матери. Завтра всё решит.
Телефон на тумбочке зажужжал. Сообщение. От матери.
«Лёшенька, ты спишь? Я волнуюсь. Ты как доехал? Завтра приходи, я суп сварила. Спокойной ночи, сынок. Целую».
Алексей посмотрел на сообщение, потом на спящую Лену. Написал: «Спокойной ночи, мам. Завтра приду, поговорить надо». Отправил и выключил звук.
Утро наступило слишком быстро. Лена встала рано, на кухне уже звенела посудой Галина Петровна. Алексей вышел, поздоровался. Тёща посмотрела на него с прищуром, но ничего не сказала, только пододвинула тарелку с блинами.
— Ешь давай. А то на голодный желудок разговоры разговаривать будешь.
— Спасибо, Галина Петровна.
— Не за что. — она села напротив, вздохнула. — Лёша, я тебе одно скажу. Ленку мою не обижай. Если не уверен, что сможешь по-человечески с матерью своей разобраться, лучше не мучай её. Отпусти. А если уверен — действуй. Но помни: второй раз я ей возвращаться не позволю.
— Я понимаю, Галина Петровна. Я всё сделаю. Сегодня.
— Посмотрим.
После завтрака Алексей поцеловал Лену и поехал. К матери. С твёрдым намерением поставить точку.
Дверь открыла Раиса Ивановна. При параде, в том самом новом халате, с укладкой.
— Лёшенька! Заходи, я суп сварила, как ты любишь, с фрикадельками. И компот…
— Мам, подожди. — Алексей переступил порог, но в прихожей остановился. — Давай сначала поговорим. Без еды. Серьёзно.
Мать насторожилась, но улыбку не сняла.
— Хорошо, сынок. Проходи на кухню, поговорим.
На кухне пахло супом. Мать села напротив, сложила руки на столе.
— Ну, говори. Что случилось?
— Мам, я был у Лены. Вчера. Мы помирились. Она возвращается домой.
Лицо матери дёрнулось. Улыбка сползла.
— Возвращается? То есть ты её простил?
— Мам, это я должен был просить прощения. Я во всём разобрался.
— В чём ты разобрался? — голос матери стал металлическим.
— В том, что ты манипулируешь мной. Всю жизнь. А я позволял. И Лена страдала из-за этого. Больше так не будет.
Раиса Ивановна встала. Глаза её горели.
— То есть я, по-твоему, манипулятор? Я, которая тебя вырастила, вынянчила, всю себя тебе отдала? Ты это говоришь?
— Мам, я говорю правду. Ты просила деньги на то, что тебе не нужно. Ты врала соседке, что я тебе кофточку подарил, хотя я не дарил. Ты притворялась больной, когда я пытался спорить. Это манипуляция.
— Да как ты смеешь! — мать ударила ладонью по столу. — Я тебе жизнь дала! Я ночами не спала! Я…
— Я знаю, мам. Я помню. И я благодарен. Но это не значит, что я должен всю жизнь быть твоим кошельком и слушаться каждого твоего слова. У меня своя семья. И я выбираю её.
Мать замерла. Секунду смотрела на него, потом лицо её исказилось.
— Выбираешь? Значит, выбираешь? Ну и проваливай! Иди к своей Ленке! Но знай: когда она тебя бросит, когда поймёт, что ты тряпка, ко мне не приходи! Я тебя не приму!
— Мам…
— Вон! — закричала она. — Вон из моего дома! Чтобы ноги твоей здесь не было!
Алексей встал. Сердце колотилось, руки дрожали. Он вышел в коридор, натянул куртку. В дверях обернулся.
— Мам, я люблю тебя. Но так, как раньше, больше не будет. Если захочешь нормальных отношений, я открыт. Но на моих условиях. И Лену не оскорбляй. Она хорошая.
Он вышел, захлопнув дверь. На лестнице услышал, как внутри что-то разбилось. Наверное, тарелка с супом.
Он спустился во двор, сел в машину и долго сидел, не в силах завести двигатель. Руки тряслись, в голове гудело. Он сделал это. Он сказал. Но почему на душе так паршиво?
Телефон зажужжал. Лена.
— Лёш, ты как? Поговорил?
— Поговорил. — голос его дрожал. — Она выгнала меня. Сказала, чтобы не приходил.
— Ты как? Держишься?
— Не знаю. Плохо.
— Езжай домой. Я сейчас приеду. Жди меня.
— Лен, правда?
— Правда. Я соскучилась. И мама сказала, чтоб я ехала. Сказала, что ты молодец.
Алексей улыбнулся сквозь слёзы.
— Я люблю тебя.
— И я тебя. Езжай, я скоро буду.
Он завёл машину и поехал. Домой. К ней. В новую жизнь.
Через час они сидели на своей кухне, пили чай и смотрели друг на друга. Лена гладила его по руке.
— Ты молодец. Я знала, что сможешь.
— Я испугался, если честно. Думал, не выдержу.
— Но выдержал. — она улыбнулась. — А теперь давай жить дальше. Без манипуляций, без денежных драм. Просто жить.
— Давай.
Он обнял её. За окном светило солнце. В холодильнике было пусто, в кошельке почти нет денег, но на душе было легко и светло.
Телефон Алексея зажужжал. Мать. Он посмотрел на экран, потом на Лену.
— Возьмёшь?
— Решай сам. Ты теперь сам решаешь.
Он нажал на зелёную трубку.
— Алло, мам.
В трубке молчали. Потом раздался тихий голос:
— Лёша, я… я погорячилась. Приходи. Поговорим.
— Мам, я приду. Но не сегодня. Завтра. И поговорим спокойно. Как взрослые люди. Без криков и битья посуды. Договорились?
Пауза. Потом тихое:
— Договорились.
Он отключился и посмотрел на Лену.
— Завтра схожу. Поговорю. Но теперь я знаю, как.
— Я верю в тебя. — она поцеловала его в щёку. — А сейчас давай ужин готовить. У нас есть пельмени?
— Есть. В холодильнике лежат, уже неделю.
— Значит, пельмени. Как в старые добрые времена.
Они засмеялись и пошли на кухню варить пельмени. Всё только начиналось.
Утро после возвращения Лены было особенным. Алексей проснулся рано, но ещё до рассвета, и долго лежал, боялся пошевелиться, чтобы не разбудить жену. Она спала рядом, уткнувшись носом ему в плечо, и тихо посапывала. В сером утреннем свете её лицо казалось безмятежным, почти детским. Алексей смотрел на неё и думал о том, как же он скучал по этому чувству — просто лежать и слушать её дыхание.
Лена пошевелилась, открыла глаза.
— Ты не спишь?
— Нет. Смотрю на тебя.
— Дурак. — она улыбнулась и поцеловала его в щёку. — Сколько времени?
— Полседьмого. Рано.
— А ты к маме сегодня пойдёшь?
Алексей замер. Вчерашний разговор с матерью по телефону всплыл в памяти. Она сказала приходить. Она сказала, что погорячилась. Но что это значило на самом деле?
— Пойду. После работы. Надо закончить этот разговор.
— Ты справишься. — Лена села в кровати, потянулась. — Я в тебя верю. Но если что, звони. Сразу. Не терпи, не молчи. Хорошо?
— Хорошо.
Они позавтракали вместе. Просто яичница и бутерброды, но это был лучший завтрак за последнюю неделю. Говорили о пустяках, смеялись, строили планы. О маме не вспоминали.
На работе Алексей места себе не находил. Мысли то и дело возвращались к предстоящему разговору. Что она скажет? Как поведёт себя? Снова будет плакать, хвататься за сердце, обвинять? Или действительно готова слушать? Он перебирал в голове варианты, но ни один не казался убедительным.
В шесть вечера, сразу после работы, он поехал к матери. По дороге купил торт — старый, привычный жест примирения, но сейчас положил его на заднее сиденье и подумал: а надо ли? Может, не стоит создавать ложное впечатление, что всё по-старому?
Но торт оставил.
Дверь открыла Раиса Ивановна. На ней было простое домашнее платье, без блёсток, без яркой помады. Волосы убраны в пучок. Она выглядела уставшей и постаревшей.
— Заходи, Лёшенька. — голос звучал тихо, без обычной напористости. — Я чай поставила.
Он прошёл на кухню. На столе стояли две чашки, сахарница, вазочка с печеньем. Никаких гор еды, никаких пирожков. Просто чай. Это насторожило.
— Садись. — мать указала на стул. — Я рада, что ты пришёл. Думала, не придёшь.
— Обещал — пришёл, мам.
— Обещал. — она горько усмехнулась. — Ты теперь вообще много обещаешь. Ей.
Алексей промолчал. Налил чай, отодвинул торт.
— Это тебе.
— Спасибо. — мать посмотрела на коробку, но не открыла. — Лёша, я вчера наговорила лишнего. Прости. Я просто испугалась.
— Чего ты испугалась?
— Тебя потерять. — она подняла глаза, и в них блестели слёзы. — Ты мой единственный сын. Всё, что у меня есть. Я думала, ты выберешь её и совсем про меня забудешь.
— Мам, я не могу тебя забыть. Ты моя мать. Но и Лена — моя жена. Я не должен выбирать.
— Должен, Лёша. — мать покачала головой. — Всю жизнь должен. Потому что мы с ней никогда не поладим. Я это уже поняла. Она меня не примет, я её не приму. И ты будешь рваться между нами, пока не сломаешься.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что вижу. — она вздохнула. — Она умная, твоя Лена. Красивая. Хозяйственная. Но она меня за человека не считает. Для неё я — обуза, лишний рот, который тянет из вас деньги. И она права, Лёша.
Алексей удивлённо посмотрел на мать.
— Что значит права?
— То и значит. Я много просила. Я знаю. — мать опустила глаза. — Я привыкла, что ты всегда помогаешь. С детства. Ты у меня добрый, заботливый. Я этим пользовалась. Сама не замечала, как. А она заметила. И сказала тебе правду.
— Мам, ты чего?
— Я старого человека, Лёша. — она усмехнулась. — Мне шестьдесят. Я не вечная. И я хочу, чтобы ты был счастлив. Правда. Если ты с ней счастлив — будь. Я не буду мешать.
Алексей смотрел на мать и не верил своим ушам. Это была не та женщина, которая вчера била посуду и кричала «вон из моего дома». Это была другая. Уставшая. Сломленная.
— Мам, ты это серьёзно?
— Серьёзно. — она подняла на него глаза. — Только об одном прошу: не забывай меня совсем. Звони иногда. Приходи. Я не буду денег просить. Я устроилась на подработку, в ту же библиотеку, только на полставки дополнительно. Мне хватит.
— Какую подработку?
— Да так, мелочь. Книжки перебирать, формуляры заполнять. Тысячи три в месяц. На чай с булками хватит. — она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Я всё поняла, Лёша. Поздно, но поняла. Я тебя чуть не потеряла из-за своей жадности. Прости меня, сынок.
Алексей молчал. Внутри всё переворачивалось. Он столько раз представлял этот разговор, столько раз готовился к битве, к отстаиванию границ. А мать просто сдалась. Сама.
— Мам, я не знаю, что сказать.
— А ничего не говори. Просто пей чай. И знай, что я тебя люблю. И всегда буду любить. Независимо от того, выберешь ты меня или её. Ты мой сын. Этого не отменить.
Они пили чай и говорили о пустяках. О погоде, о соседях, о новом фильме, который мать посмотрела по телевизору. Алексей ушёл через час, пообещав звонить и заходить. На душе было странно: вроде бы всё разрешилось, но осадок остался. Слишком легко. Слишком гладко.
Он приехал домой, где его ждала Лена с ужином. Она встретила его вопросом в глазах.
— Ну как?
— Странно. — он сел на табуретку. — Она извинилась. Сказала, что поняла свои ошибки. Устроилась на подработку, обещала денег не просить.
— И ты поверил?
— А почему нет? — Алексей нахмурился. — Она моя мать. Если она говорит, что поняла, почему я должен сомневаться?
— Потому что она говорила это уже сто раз. — Лена покачала головой. — Лёша, я не хочу тебя расстраивать, но будь осторожен. Такие люди не меняются за один день.
— Лена, ну что ты начинаешь? Только всё наладилось, и ты опять?
— Я не начинаю. Я просто говорю: будь внимателен. Если она правда изменилась — я только за. Но если нет, ты опять попадёшь в ловушку.
— Не попаду. — отрезал Алексей. — Я теперь всё вижу. И слышу. И чувствую.
— Хорошо. — Лена подняла руки. — Я не спорю. Просто прошу: будь осторожен. Ладно?
— Ладно.
Они поужинали молча. Каждый думал о своём.
Прошла неделя. Мать действительно не звонила. Не просила денег. Не приезжала без приглашения. Алексей сам звонил ей пару раз, справлялся о делах. Она отвечала спокойно, рассказывала о работе, о новых книгах, о том, как ходила в театр с подругой. Никаких просьб. Никаких намёков.
Лена начала успокаиваться. Может, и правда всё наладилось? Может, свекровь действительно одумалась? Они с Алексеем даже начали обсуждать отпуск — тот самый, отложенный, на который копили.
А потом случилось это.
Воскресное утро. Алексей ещё спал, Лена возилась на кухне. Звонок в дверь. Она открыла — на пороге стояла Раиса Ивановна. С огромной сумкой и виноватой улыбкой.
— Леночка, здравствуй. Извини, что без приглашения. Я не надолго. Можно войти?
Лена растерялась, но посторонилась.
— Проходите, Раиса Ивановна.
Свекровь вошла, сняла пальто, прошла на кухню. Алексей, услышав голоса, выскочил из спальни в трусах и майке, но, увидев мать, замер.
— Мам? Ты чего?
— Лёшенька, доброе утро. Извините, что разбудила. Я пришла дело есть.
— Какое дело?
Раиса Ивановна села за стол, выдохнула. Достала из сумки конверт, выложила на стол.
— Это деньги. Двадцать пять тысяч. Те, что я у вас взяла за последний месяц. Я накопила, с подработки, с пенсии. Забирайте. И простите меня, ради бога.
Лена и Алексей переглянулись.
— Мам, ты чего? Не надо денег.
— Надо, Лёша. Надо. — мать покачала головой. — Я всё поняла. Я чуть вашу семью не разрушила. Мне стыдно. Очень стыдно. Возьмите. Поезжайте на море. Отдохните.
Лена молчала, не зная, что сказать. Алексей подошёл к матери, обнял её.
— Мам, спасибо. Но правда не надо.
— Надо, я сказала. — она отстранилась, вытерла глаза. — Я пойду, наверное. Не буду мешать. Вы завтракайте.
Она встала, натянула пальто и ушла, оставив конверт на столе.
Алексей смотрел на Лену. Лена смотрела на конверт.
— Ну вот, — сказал он. — А ты говорила.
— Да, — тихо ответила Лена. — Я ошиблась. Прости.
Они обнялись. На душе было тепло. Казалось, всё наконец-то наладилось.
Через три дня Алексей заехал к матери проведать. Дверь не открывали долго, потом щёлкнул замок, и на пороге появилась Раиса Ивановна. Она была в том самом розовом халате, с яркой помадой, но вид имела растерянный и какой-то виноватый.
— Лёшенька? Ты чего без звонка?
— Да просто мимо ехал, решил заглянуть. — он вошёл в прихожую и замер. Из кухни доносился мужской голос, смех, звон посуды.
— Мам, у тебя гости?
— А, это… это Зинаида. И её брат. Сосед, в общем. — мать засуетилась. — Ты проходи, я сейчас скажу, чтобы чай налили.
— Не надо, мам. Я на минуту. Как ты?
— Хорошо, Лёшенька. Всё хорошо. Деньги получили? Съездите на море?
— Получили. Спасибо. — он внимательно смотрел на мать. — Мам, а ты сама как? Денег хватает?
— Хватает, хватает. Я же на подработке, помнишь? Всё нормально. Ты не переживай.
Из кухни вышел мужчина. Лет пятидесяти, плотный, лысоватый, в спортивном костюме. Увидел Алексея, кивнул.
— Здорово. Ты, значит, сынок Раисин? А я Виктор, сосед. С Зинаидой пришёл, чай пьём.
— Очень приятно, — сухо ответил Алексей.
— Ну, я пойду, не буду мешать. — мужчина скрылся на кухне.
Алексей повернулся к матери.
— Мам, кто это?
— Да сосед, я говорю. С четвёртого этажа. Жена у него умерла, вот один теперь. Зинаида его привела, говорит, познакомься, человек хороший. — мать отводила глаза. — Ну а что, я тоже живой человек. Имею право.
— Имеешь, конечно. — Алексей помолчал. — Ладно, мам, я поеду. Ты звони, если что.
— Позвоню, Лёшенька. Обязательно позвоню.
Он ушёл. В машине сидел и думал. Мать нашла себе мужчину. Это хорошо? Плохо? Он не знал. Но что-то в этой встрече насторожило.
Вечером он рассказал Лене.
— У неё какой-то мужик. Виктор. Сосед.
— И что?
— Не знаю. Странно как-то. Она мне деньги вернула, на подработку устроилась, а тут вдруг мужик.
— Лёша, может, она просто жить хочет? Нормальной жизнью? Ей шестьдесят, не девяносто. Имеет право на личное счастье.
— Имеет, конечно. Но что-то здесь не так. Не могу объяснить.
— Ты просто привык, что она всегда была одна. А теперь меняется. Это нормально.
— Наверное.
Они легли спать. Алексей долго ворочался, потом заснул. А утром его разбудил звонок.
Мать. Голос взволнованный, прерывистый.
— Лёша, приезжай. Срочно. Помоги.
— Что случилось?
— Виктор… он деньги взял. Все, что были. И скрылся. А я ему поверила, дура старая. Приезжай, Лёшенька, умоляю.
Алексей сел на кровати. Сердце упало.
— Еду.
Он натянул джинсы, на ходу объясняя Лене. Она молча кивнула, только сказала:
— Будь осторожен. И не бери на себя слишком много.
— Ладно.
Он выбежал из дома.
У матери были настоящие слёзы. Она сидела на кухне, трясущимися руками курила одну сигарету за другой. На столе валялись какие-то бумажки, пустой кошелёк.
— Лёша, я дура. Я ему поверила. Он говорил, что бизнес откроет, что мы вместе заживём. Я все деньги отдала. Те, что копила. И пенсию. И с подработки. Всё.
— Сколько, мам?
— Сто двадцать тысяч. — она зарыдала. — Это всё, что у меня было.
Алексей сел рядом. Сто двадцать тысяч. Целое состояние для одинокой пенсионерки.
— Мам, ты заявление написала?
— Какое заявление?
— В полицию. Это же мошенничество.
— А толку? Он уже далеко. Я ему звонила — телефон отключён. У Зинаиды спрашивала — говорит, знать не знает, где он. Приезжий, документов у него никаких. Как ветром сдуло.
Алексей молчал. Что тут скажешь? Мать, которая всю жизнь манипулировала, сама попалась в ловушку. Как же это горько.
— Мам, я помогу. Не плачь. Чем смогу.
— Лёшенька, прости меня. Я опять влипла. Я такая дура.
Он обнял её. Впервые за долгое время — просто обнял, без чувства вины, без раздражения. Просто как сын.
— Всё будет хорошо, мам. Разберёмся.
Он сидел у неё до вечера, звонил в полицию, писал заявление. Когда вернулся домой, Лена ждала с ужином.
— Ну что?
— Кинул её этот Виктор. На сто двадцать тысяч.
— О господи. — Лена прижала руки к груди. — А она как?
— Плохо. Плачет. Боится, что без денег останется.
— А ты что?
— Сказал, что помогу. — Алексей посмотрел на жену. — Лен, я понимаю, это не вовремя. Но она мать. Я не могу её бросить.
Лена молчала долго. Потом вздохнула.
— Я знаю. Помогай. Только давай вместе решать, сколько и когда. Хорошо?
— Хорошо. — он обнял её. — Спасибо тебе.
— Не за что. Мы же семья.
На следующий день Алексей перевёл матери десять тысяч. На еду, на первое время. Она плакала в трубку, благодарила. Обещала вернуть, как только сможет.
— Не надо, мам. Живи. Мы разберёмся.
Через неделю он снова заехал к ней. Дверь открыла Раиса Ивановна. Причёсанная, в чистом платье, на кухне пахло пирогами.
— Лёшенька! Заходи, я как раз пирожков напекла. С капустой, как ты любишь.
Он прошёл на кухню. На столе стояла гора пирожков, чай, варенье. Мать суетилась, улыбалась.
— Мам, ты как?
— Хорошо, сынок. Пережила. Жизнь продолжается. — она села напротив. — Я тебе спасибо хочу сказать. За поддержку. За то, что не бросил.
— Ты же мама.
— Мама. — она вздохнула. — Лёша, я много думала эти дни. О жизни, о тебе, о Лене. Я поняла одну вещь: я тебя чуть не потеряла из-за своей глупости. А ты пришёл, помог. Значит, любишь. И я тебя люблю. И её, наверное, тоже надо научиться любить. Как дочку.
Алексей смотрел на мать и не верил своим ушам. Неужели этот кошмар чему-то научил её?
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзно. — она улыбнулась. — Передай Лене спасибо. За то, что отпустила тебя ко мне. Я ей теперь по гроб жизни благодарна.
— Передам. Обязательно передам.
Он ушёл от матери с лёгким сердцем. Впервые за долгое время.
Дома пересказал Лене разговор. Она слушала, кивала.
— Может, и правда всё наладится.
— Может.
Они сидели на кухне, пили чай и строили планы. На море они решили поехать в следующем году. А пока копить, но не отказывать себе в маленьких радостях.
Телефон Алексея зажужжал. Мать.
— Лёш, я забыла сказать. Там Зинаида заходила, извинялась за брата. Говорит, не знала, что он аферист. Мы с ней поругались, конечно. Но она сказала, что у неё есть знакомый следователь, может, поможет найти этого гада. Я позвоню?
— Позвони, мам. Вдруг поможет.
— Хорошо. Спокойной ночи, сынок.
— Спокойной ночи, мам.
Он отключился и посмотрел на Лену.
— Жизнь налаживается.
— Да. — она улыбнулась. — Похоже на то.
Прошёл месяц после той истории с Виктором. Месяц, который перевернул всё. Раиса Ивановна изменилась до неузнаваемости. Она устроилась на полную ставку в библиотеку, ходила на работу и даже не жаловалась. Денег не просила. Звонила редко, только по делу. Алексей сначала насторожился, думал, что это очередной спектакль, но время шло, а мать не возвращалась к старым привычкам.
Лена тоже заметила перемены. Она несколько раз предлагала Алексею съездить к матери, помочь с продуктами, но он отмахивался — говорил, что мама справляется сама. На самом деле он боялся. Боялся, что стоит им появиться на пороге, как всё вернётся на круги своя: слёзы, просьбы, манипуляции. Но однажды Лена сказала твёрдо:
— Лёша, хватит бегать. Она твоя мать. Если она реально изменилась, мы должны дать ей шанс. А если нет — так и будем всю жизнь врозь?
— А если она опять начнёт?
— Тогда ты просто встанешь и уйдёшь. Ты уже не тот мальчик, который боится маминых слёз. Ты взрослый мужик. И я рядом.
Он посмотрел на неё и понял: она права. Хватит прятаться.
В субботу утром они загрузили в машину пакеты с продуктами — Лена настояла, чтобы купили всего побольше, даже торт взяли, тот самый, с кремовыми розами, который Раиса Ивановна любила. Алексей нервничал, молча вёл машину, а Лена гладила его по руке и улыбалась.
Дверь открыли не сразу. Сначала было тихо, потом послышались шаги, щелчок замка, и на пороге появилась Раиса Ивановна. В простом халате, без помады, волосы убраны в пучок. Увидев их, она замерла.
— Лёша? Леночка? Вы?
— Здравствуйте, Раиса Ивановна. — Лена шагнула вперёд. — Мы продукты привезли. Можно войти?
— Конечно, конечно, проходите. — мать засуетилась, посторонилась, пропуская их в прихожую. — Что ж вы без звонка? Я бы хоть прибралась, пирожков напекла.
— Не надо пирожков, мам. — Алексей обнял её, и она вдруг прижалась к нему, как маленькая. — Мы просто так. Посидеть, поговорить.
На кухне пахло чистотой и почему-то яблоками. На столе лежала стопка книг — видимо, мать принесла с работы почитать. Лена начала выкладывать продукты, а Раиса Ивановна смотрела на это и глаза у неё становились влажными.
— Леночка, зачем столько? Дорого же.
— Ничего страшного. Мы теперь вместе копим, вместе тратим. — Лена улыбнулась. — Чайник поставить?
— Поставь, дочка. Сейчас я бутербродов сделаю.
Они сели за стол. Раиса Ивановна смотрела то на сына, то на невестку и молчала, будто не решалась заговорить.
— Мам, ты как? — спросил Алексей. — Как на работе?
— Хорошо, Лёшенька. Очень хорошо. Книжки люблю, всегда любила. А там их много. И коллеги хорошие, молодые, весёлые. — она улыбнулась. — Представляете, меня на день рождения позвали в кафе. В первый раз в жизни коллеги позвали. Я так рада была.
— Это здорово, Раиса Ивановна. — Лена налила чай. — А про Виктора ничего не слышно?
Мать вздохнула, но в глазах не было прежней боли.
— Нет, Леночка. И не услышу, наверное. Зинаида сказала, что он вообще не брат ей оказался, а так, знакомый. Она тоже пострадала, деньги ему давала. Мы с ней теперь реже общаемся. Но я не жалею.
— Не жалеете?
— А чего жалеть? — мать пожала плечами. — Я много чего в жизни натворила. Может, это мне наказание было. За жадность, за гордыню. За то, что тебя, Лёша, мучила. — она посмотрела на сына. — Я ведь только сейчас поняла, как неправа была. Как вас чуть не развела. Прости меня, сынок. И ты, Леночка, прости. Если сможешь.
Лена молчала. Алексей замер, боялся дышать. Это был тот самый момент, которого он ждал и боялся одновременно.
— Раиса Ивановна, — Лена подняла глаза, — я вас прощаю. Но давайте договоримся: больше никаких игр. Мы одна семья или не одна?
— Одна, Леночка. Одна. — мать вытерла слёзы. — Я всё поняла. Я буду стараться. Правда.
— Ну и хорошо. — Лена улыбнулась. — Давайте чай пить, а то остынет.
Они пили чай, ели бутерброды и говорили. Обо всём понемногу. О работе, о книгах, о соседях. Раиса Ивановна рассказала, что записалась на курсы компьютерной грамотности при библиотеке.
— Молодые говорят, без этого теперь никуда. Хочу научиться, может, в соцсетях заведу страничку. Буду с вами на связи.
— Отличная идея, мам. — Алексей рассмеялся. — Только в тиктоке не зависай.
— В чём?
— Потом объясню.
Лена смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Странное, забытое чувство. Кажется, это называется счастье.
Уходили они почти вечером. Раиса Ивановна провожала их до двери, обнимала, целовала.
— Приезжайте ещё. Я пирожков напеку. С капустой, как ты любишь, Лёша. И с яблоками, Леночка, ты же яблоки любишь?
— Люблю. Спасибо, Раиса Ивановна.
В машине Алексей долго молчал, потом повернулся к Лене.
— Спасибо тебе.
— За что?
— За это. — он кивнул в сторону дома. — За то, что ты есть. За то, что помогла мне всё это пережить.
— Мы вместе это пережили, Лёша. Я без тебя тоже не справилась бы.
— Люблю тебя.
— И я тебя. Поехали домой.
Они поехали домой. В их квартиру, где их никто не ждал, кроме кота, которого они взяли из приюта месяц назад. Рыжий, пушистый, с белыми носочками. Лена назвала его Персик. Алексей сначала ворчал, что кот на диване спит, а потом сам тайком покупал ему вкусняшки.
Персик встретил их у двери, потёрся о ноги и побежал на кухню — требовать ужин.
— Вот нахал, — засмеялась Лена. — Совсем обнаглел.
— Весь в меня, — улыбнулся Алексей.
Они поужинали, посмотрели фильм и легли спать. За окном шумел город, но в спальне было тихо и спокойно. Лена уснула быстро, а Алексей долго лежал, смотрел в потолок и думал.
Он думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он разрывался между женой и матерью, не знал, как поступить, боялся сделать выбор. А теперь они сидели за одним столом, пили чай и смеялись. Мать изменилась. Лена приняла её. Он сам изменился. Стал твёрже, увереннее. Научился говорить нет. Научился отстаивать свои границы. И при этом не потерял любовь.
Телефон на тумбочке зажужжал. Сообщение от матери.
«Лёшенька, спасибо вам с Леной за сегодня. Я так счастлива. Спокойной ночи. Целую».
Он улыбнулся в темноте, набрал ответ:
«Спокойной ночи, мам. Завтра позвоню».
Убрал телефон, повернулся к Лене, обнял её и закрыл глаза.
Всё будет хорошо.
Утро началось с Персика, который прыгнул на кровать и принялся топтаться по Алексею, требуя еды.
— Ах ты, рыжая морда, — простонал Алексей, пытаясь отбиться от кота. — Лена, забери своё чудовище.
— Сам заводил, сам и разбирайся. — Лена засмеялась, не открывая глаз.
— Я не заводил, это ты притащила.
— А кто сказал: «Ой, какой хорошенький, давай возьмём»?
— Ну, допустим.
Они ещё немного повозились, потом Лена встала, накормила кота и пошла варить кофе. Алексей выполз на кухню, взъерошенный, в трусах и майке.
— Слушай, а давай сегодня маму в гости позовём? На обед? — вдруг сказал он.
Лена обернулась.
— Серьёзно?
— А почему нет? Мы же теперь одна семья. Пусть приходит. Я шашлык сделаю, на балконе пожарим.
— На балконе? Там же снег.
— Ну, на электрической сковородке. Какая разница?
Лена улыбнулась.
— Давай. Только давай я сама ей позвоню. Хорошо?
— Хорошо.
Лена набрала номер. Раиса Ивановна ответила сразу.
— Леночка? Доброе утро. Случилось что?
— Доброе утро, Раиса Ивановна. Ничего не случилось. Мы хотели вас сегодня в гости пригласить. На обед. Лёша шашлык обещал сделать.
Пауза. Потом голос матери дрогнул.
— Правда? Вы меня ждёте?
— Правда. Приходите часам к двум. Мы будем рады.
— Я приду, Леночка. Обязательно приду. Спасибо вам.
Лена отключилась и посмотрела на Алексея.
— Плачет.
— Кто?
— Мама твоя. Плачет от радости.
— Ну вот, — Алексей вздохнул. — Опять слёзы.
— Хорошие слёзы, Лёша. Поверь, я знаю.
Они начали готовиться. Лена побежала в магазин за мясом, Алексей наводил порядок в квартире. Персик путался под ногами, пытался украсть кусок мяса, когда принесли продукты, и получил по носу.
К двум часам всё было готово. Стол накрыт, шашлык шипел на сковородке, пахло луком и специями. Лена волновалась, как перед экзаменом. Алексей делал вид, что спокоен, но то и дело поправлял скатерть.
Ровно в два раздался звонок. Лена открыла дверь. На пороге стояла Раиса Ивановна. В руках у неё был огромный пирог, домашний, с яблоками, от которого пахло так, что у Лены потекли слюнки.
— Леночка, вот, испекла. С утра встала и испекла. Думаю, в гости идти, надо с гостинцем.
— Спасибо, Раиса Ивановна. Проходите, раздевайтесь.
Мать прошла в квартиру, огляделась. Она была здесь всего пару раз, и каждый раз эти визиты заканчивались скандалом. Сейчас она смотрела по сторонам с любопытством и какой-то робостью.
— У вас красиво. Уютно.
— Спасибо. — Лена взяла пирог, понесла на кухню. — Проходите, садитесь. Лёша сейчас шашлык дожаривает.
Алексей вышел с балкона, весь прокопчённый, но довольный.
— Мам, привет. Садись, сейчас всё будет.
Они сели за стол. Лена разлила вино по бокалам, Алексей водрузил на середину тарелку с дымящимся мясом.
— Ну, давайте выпьем за то, что мы вместе. — он поднял бокал.
— За семью, — добавила Лена.
— За семью, — тихо сказала Раиса Ивановна.
Чокались осторожно, будто боялись разбить что-то хрупкое.
Ели, говорили, смеялись. Раиса Ивановна рассказывала про библиотеку, про читателей, про то, как один дедушка приходит каждый день и читает газеты, потому что дома скучно. Алексей рассказывал про работу, про начальника-самодура. Лена — про то, как они с Персиком борются за место на диване.
В какой-то момент Раиса Ивановна вдруг замерла, посмотрела на них и сказала:
— Ребята, можно я вам один совет дам? Не как свекровь, а как просто пожилая женщина?
— Давайте, Раиса Ивановна.
— Живите своей жизнью. Не оглядывайтесь на меня. Я справлюсь. Я теперь сильная. — она улыбнулась. — А вы молодые, вам детей рожать, путешествовать, радоваться. Не тратьте время на ссоры. Оно быстро проходит.
— Мам, ты чего? — Алексей нахмурился.
— Ничего, сынок. Просто говорю. Я дура была, что лезла. Больше не буду. Обещаю.
Лена протянула руку и накрыла ладонь свекрови своей.
— Спасибо, Раиса Ивановна.
— За что, дочка?
— За эти слова. За то, что вы есть.
Они сидели втроём, и впервые не было между ними напряжения. Было тепло и спокойно. Как в настоящей семье.
Вечером, когда мать ушла, Лена и Алексей мыли посуду и переглядывались.
— Ну что, — сказал Алексей, — кажется, получилось.
— Получилось, — кивнула Лена. — Ты молодец.
— Мы молодцы.
Персик тёрся о ноги, требуя внимания. Лена нагнулась, погладила его.
— Лёш, а давай правда о детях подумаем? В следующем году?
Алексей замер с тарелкой в руках.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Время идёт. А мы всё копим, копим. Надо жить сейчас.
Он поставил тарелку, подошёл к ней, обнял.
— Давай. Я согласен.
— Прямо сейчас?
— Ну, не прямо сейчас. Но начнём готовиться. Квартиру приберём, обследуемся, витамины попьём. И в следующем году — в бой.
Лена засмеялась.
— В бой? Ты о детях или о войне?
— О детях. Там тоже война. Но мы победим.
Они стояли обнявшись, и за окном зажигались огни вечернего города.
Прошло полгода.
Раиса Ивановна освоила компьютер, завела страницу в соцсетях и теперь постила фотографии котиков и пирожков. Подписчиков у неё было немного, но она гордилась каждым лайком. Сын с невесткой приезжали к ней раз в неделю, иногда она сама ходила к ним в гости. Ссор больше не было. Только тёплые вечера, чай и разговоры.
Лена и Алексей съездили на море. Недолго, всего на неделю, но это была их первая настоящая поездка вдвоём. Вернулись загорелые, счастливые, с кучей фотографий.
А ещё Лена забеременела. Узнала об этом случайно, когда пошла сдавать анализы перед отпуском. Врач сказал: «Поздравляю, вы скоро станете мамой». Лена вышла из кабинета и долго сидела в коридоре, не в силах поверить.
Алексею сказала вечером, когда он пришёл с работы. Просто протянула тест с двумя полосками.
Он смотрел на него минуту, потом на неё, потом снова на тест.
— Это правда?
— Правда.
Он подхватил её на руки, закружил по комнате. Персик испуганно шмыгнул под диван.
— Я буду отцом! Ленка, мы будем родителями!
— Тише, соседи услышат.
— Пусть слышат! Пусть все знают!
Он опустил её на пол, прижался ухом к животу.
— Слышишь, малыш? Это я, твой папа. Мы тебя ждём.
— Лёша, там ещё ничего не слышно, глупый.
— Всё равно. Я уже люблю его.
Они сидели на диване, обнявшись, и строили планы. Им предстояло купить кроватку, коляску, распашонки. Предстояло научиться быть родителями. И они знали, что справятся.
Раиса Ивановна, узнав новость, расплакалась. На этот раз по-настоящему, от счастья.
— Я буду бабушкой! Лёшенька, Леночка, спасибо вам! Я так ждала!
Она принялась вязать крошечные носочки и пинетки, хотя до рождения оставалось ещё полгода. Вязала и приговаривала: «Для внученьки, для моей красавицы». Или: «Для внучка, для моего богатыря». Пол ребёнка ещё не знали, но мать готовилась к обоим вариантам.
Алексей смотрел на неё и улыбался. Его мать, которая когда-то чуть не разрушила его семью, теперь вязала носочки для его будущего ребёнка. Жизнь — удивительная штука.
Однажды вечером, когда они втроём сидели на кухне у Лены с Алексеем, Раиса Ивановна вдруг сказала:
— А знаете, я ведь только сейчас поняла, что такое счастье.
— И что же это? — спросила Лена.
— Счастье — это когда вы рядом. Когда я знаю, что вы меня любите, несмотря ни на что. И когда вот это маленькое чудо скоро появится. — она погладила Лену по животу. — Это и есть счастье. Простое. Настоящее.
Лена улыбнулась.
— Вы правы, Раиса Ивановна. Простое и настоящее.
Алексей обнял обеих.
— Мои девчонки. Самое дорогое, что у меня есть.
— И кот, — добавила Лена.
— И кот, — согласился Алексей.
Персик, услышав своё имя, довольно замурчал и запрыгнул на колени к Раисе Ивановне. Та засмеялась.
— И кот, конечно. Куда же без кота.
За окном шелестел дождь. На кухне горел тёплый свет, пахло пирогами и чаем. И в этом маленьком мире было всё, что нужно для счастья.
А в животе у Лены тихо шевелилась новая жизнь, которая скоро должна была появиться и сделать этот мир ещё лучше.