В истории русской литературы трудно найти автора, которого при жизни критиковали бы так же жёстко, как Антона Павловича Чехова. Пока читательская публика раскупала сборники его рассказов, литературные мэтры и «властители дум» 1880–1890-х годов пребывали в растерянности. Чехов не вписывался ни в одну из существующих ячеек: для народников он был аполитичен, для консерваторов — слишком прост, а для молодых декадентов — чрезмерно приземлён. Основной претензией была пресловутая «безыдейность».
Чехов как «зеркало» и камень преткновения
Феномен Чехова заключался в том, что он отказался от роли писателя-пророка. Он, в отличие от Толстого или Достоевского, не давал прямых ответов на «проклятые вопросы», а лишь фиксировал состояние души современника. Критика видела в этом слабость. Чехов стал «зеркалом», в котором интеллигенция увидела свою растерянность, безволие и мелочность, что вызывало естественное раздражение.
Для многих современников Чехов стал символом литературы «без героя». В эпоху, когда общество ждало призыва к действию, писатель предлагал лишь внимательный взгляд врача на хроническую болезнь. Эта позиция «постороннего» превратила его в камень преткновения для всех политических и литературных лагерей.
«Ослиные ясли» и двадцать лет непонимания
Самый яростный удар по Чехову нанесла критика в лице Н. К. Михайловского и А. М. Скабичевского. Они искренне не понимали, как можно писать талантливо, но «равнодушно». Корней Чуковский позже назовёт историю восприятия писателя современниками «двадцатью годами непонимания». И это не преувеличение.
Ведущие критики той эпохи, привыкшие, что литература обязана обслуживать общественные идеи, были в растерянности. Чехов для них был «безыдейным». Влиятельнейший публицист Николай Михайловский, «властитель дум» того времени, упрекал Антона Павловича в равнодушии.
Он, мол, талантлив, но пишет механически: «Чехову всё едино, — что человек, что его тень, что колокольчик, что самоубийца». Михайловский также называл сотрудничество Чехова с популярной прессой «служением злу».
Ещё жёстче высказывался критик Александр Скабичевский. Признав талант молодого автора, он вынес ему убийственный приговор, предрекая печальное будущее всех «газетных клоунов»: нищету, полное забвение и смерть «в пьяном виде под забором».
Леонид Оболенский, автор одной из лучших статей о раннем Чехове, тоже не удержался от шпильки, заметив, что писатель «народился, так сказать, в ослиных яслях, или, говоря менее высоким слогом, в юмористических журналах, среди того навоза, каким покрывают свои страницы эти несчастные листы».
Для критиков 1880–90-х годов отсутствие у автора чётко выраженной политической или социальной позиции было грехом. Чехов, начинавший в «малой прессе», описывавший быт без морализаторства, казался им пустышкой, талантом, растраченным на пустяки.
Полемика стилей: краткость против пафоса
Раздражение вызывал и лаконичный стиль Чехова. Его краткость, отсутствие длинных описаний и авторских наставлений воспринимались как неуважение к традициям русской литературы. В переписке современников часто сквозит недоумение: почему он не объясняет, кто прав, а кто виноват?
В письмах того времени часто обсуждали «холодность» чеховской манеры. Даже Григорович, который одним из первых признал талант Антона Павловича, в письме 1886 года советовал ему бросить «срочную работу»:
«Я не знаю Ваших средств; если у Вас их мало, голодайте лучше, как мы в своё время голодали, поберегите Ваши впечатления для труда обдуманного, обделанного, писанного не в один присест, но писанного в счастливые часы внутреннего настроения».
Старая школа считала, что литература — это тяжёлый труд с моральным выводом в конце, а чеховские «бесфинальные» рассказы казались им легковесными эскизами.
Чехов же сознательно выбрал этот стиль. В письме к А. С. Суворину от 30 мая 1888 года он заявлял: «Художник должен быть не судьёй своих персонажей и того, о чём они говорят, а только беспристрастным свидетелем». Именно эта позиция больше всего задевала современников, привыкших к проповеди.
«Сухой ум» и страх перед обыденностью
Особое место в критике Чехова занимает позиция Иннокентия Анненского. Будучи современником и тонким ценителем литературы, он видел в Антоне Павловиче опасную силу. Анненский обвинял его в «сухом уме» и признавался в письмах: «Я чувствую, что больше никогда не примусь за Чехова. Это сухой ум, и он хотел убить в нас Достоевского — я не люблю Чехова и статью о «Трёх сёстрах», вернее всего, сожгу…» (письмо к Е. М. Мухиной от 5 июня 1905 года).
Для многих литераторов рубежа веков Чехов был слишком «бытовым». Они видели в его творчестве «сумерки» и «тоску», которые парализуют волю. Их раздражало, что Чехов возвёл повседневность в ранг высокого искусства. Пока другие искали «новое небо», Чехов описывал старый палисадник и забор, за которыми скрывалась невыносимая пустота жизни. Это была эстетическая дилемма: либо литература зовёт ввысь, либо она, как у Чехова, честно констатирует, что «небо в алмазах» — лишь мечта несчастных людей.
От раздражения к бессмертию
Итог многолетней травли и непонимания оказался ироничным. То, за что современники ругали Чехова: отсутствие морализаторства, лаконизм, внимание к «среднему человеку» и «атмосферность» — стало основой литературы следующего века.
Чехов оказался самым свободным художником своего времени, потому что не позволил превратить своё творчество в политическую трибуну или эстетическую секту. Он выдержал натиск как народников, требовавших «идей», так и эстетов, требовавших «пафоса». Сегодня, читая его переписку и дневники критиков, мы понимаем: Чехов раздражал современников именно тем, что был правдивее, чем им хотелось бы. Он не давал утешения, он ставил диагноз, и это оказалось единственным плюсом, который сохранил актуальность спустя столетие.