У матери было двое сыновей. Старший, Павел, — любимый. Младший, Игорь, — так, как получилось.
Павел родился лёгким. Красивый, шумный, с ямочками на щеках. Бабушка говорила: «Весь в деда». Мать смотрела на него и таяла.
Игорь родился через два года. Тихий, серьёзный, с глазами, которые смотрели слишком внимательно. Мать смотрела на него и не знала, что делать.
— Ты чего такой бука? — спрашивала она.
— Не знаю, — отвечал Игорь.
— Иди к брату, играйте.
Он шёл. Павел командовал, Игорь подчинялся. Так было всегда.
Павла хвалили за тройки. Игорю говорили: «А почему не пять?»
Павлу прощали прогулы. Игорю выговаривали за каждую минуту опоздания.
Павел разбил окно — мать заплатила соседке и сказала: «Мальчишки есть мальчишки». Игорь разбил чашку — мать молча собрала осколки и не разговаривала с ним два дня.
Однажды, когда Игорю было десять, он спросил:
— Мам, а ты меня любишь?
Она замерла. Посмотрела на него так, будто он спросил что-то неприличное.
— Что за глупости, — сказала она. — Иди уроки делай.
Он не спросил больше никогда.
Павел учился кое-как, зато гулял ярко. В восемнадцать привёл девушку, в девятнадцать сделал ей ребёнка, в двадцать разошёлся. Мать его покрывала.
— Он ищет себя, — говорила она. — Молодой ещё.
Игорь учился хорошо. Поступил в институт, уехал в город, снимал угол, работал ночами. Звонил раз в неделю. Мать отвечала сухо.
— Денег пришли, — говорила она. — Павлу на адвоката надо.
Он слал. Всегда. Ни разу не отказал.
В двадцать пять Павел сел. Драка, статья, три года. Мать рыдала навзрыд.
— Это всё прокурор, — говорила она. — Он не виноват, он просто заступился.
Игорь приехал на свидание. Сидел напротив брата, смотрел на его усталое, но всё ещё красивое лицо.
— Ты чего припёрся? — спросил Павел.
— Мать попросила.
— Денег привёз?
— Привёз.
Павел кивнул и ушёл, даже не попрощавшись.
Игорь тем временем выбился в люди. Работа, машина. Не шикарная, но своя. Женился. Дочь родилась. Взяли ипотеку.
Он звонил матери раз в неделю. Она отвечала всё так же сухо, но теперь добавляла:
— Павлу скоро выходить. Помочь надо.
Игорь помогал. Снова деньги, снова связи, снова адвокаты.
Павел вышел, погулял полгода и сел снова. По новой статье.
Мать опять рыдала. Игорь опять слал деньги.
Жена однажды спросила:
— Ты когда уже скажешь ей, что у нас своих полно проблем?
— Не могу, — ответил Игорь.
— Почему?
— Она мать.
Жена промолчала. Но смотрела тяжело.
Мать постарела. Павел сидел. Игорь приезжал раз в месяц, привозил продукты, лекарства, деньги.
Она сидела на кухне, смотрела в окно и говорила:
— Вот Пашка выйдет, всё наладится.
— Мам, — осторожно начал Игорь, — ему ещё два года. А потом неизвестно…
— Замолчи, — перебила она. — Ты ничего не понимаешь. Ты всегда был… холодный. А он живой. Он сердцем живёт.
Игорь молчал. Он привык.
Однажды она заболела. Лежала в больнице, никого не узнавала. Игорь сидел рядом, держал за руку. Она смотрела на него мутными глазами и шептала:
— Пашенька… пришёл…
Игорь не поправил. Просто сидел.
Она умерла через месяц. На похороны Павла выпустили под подписку. Он стоял у гроба, красивый, даже в наручниках.
— Жалко мать, — сказал он. — Хорошая была.
Игорь не ответил.
Они разошлись молча. Павел уехал в колонию. Игорь вернулся в город.
Вечером он сидел на кухне, смотрел в стену. Жена подошла, положила руку на плечо.
— Ты чего?
Он молчал долго. Потом сказал:
— Она никогда не называла меня по имени.
— Как?
— Всё «ты» да «ты». Или вообще молчала. Я для неё был просто… человек. Который помогает. А Пашка — сын.
Жена обняла его. Он не плакал. Просто сидел.
У него была своя семья, своя дочь, своя жизнь. Но внутри, глубоко, всё ещё жил тот мальчик, который спросил: «Мама, ты меня любишь?» — и не получил ответа.
Ответа не будет.