— Ты мерзавка, замки поменяла, чемоданы выставила? А моя мать где жить должна? — прошипел муж.

Мясорубка была старая, ещё мамина, чугунная. Она тяжело ходила, ручка скрипела, но Анна любила именно эту, не желала менять на электрическую. Говорила, что в ней мясо чувствуешь. Сегодня она крутила говядину с луком, и слёзы от лука мешались с той липкой усталостью, что поселилась внутри ещё две недели назад.

На плите уже шипело масло в сковороде. Котлеты должны были получиться сочными, такими, как любил Димка. То есть муж, Дмитрий. Хотя последнее время она ловила себя на том, что думает о нём как о Димке — мальчишке, который без матери ничего решить не может.

— Анюта, а лук ты зачем с мясом крутишь? — раздалось из-за спины.

Анна вздрогнула. Тамара Павловна стояла в дверях кухни, поджав губы, и смотрела на мясорубку с таким видом, будто та была музейным экспонатом, который трогать запрещено.

— Так вкуснее, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сок сохраняется.

— Глупости, — отрезала свекровь. — Лук надо жарить отдельно, до золотистого цвета, и только потом смешивать. И хлеб ты кладёшь? Я что-то не вижу, чтобы хлеб добавляла. А без хлеба какие котлеты? Резина будет.

Тамара Павловна подошла ближе, поправила полотенце, висевшее на крючке, и смахнула несуществующую пыль с подоконника. Ей было под семьдесят, но держалась она прямо, красила волосы хной и носила строгие кофты с брошками. Сейчас на ней была тёмно-вишнёвая, а у ворота поблёскивала камея — вроде бы старинная, но Анна не разбиралась.

— Я делаю, как привыкла, — тихо сказала Анна, продолжая крутить ручку.

— Привыкла она, — фыркнула Тамара Павловна и уставилась в окно. — А Димочка котлеты мои любит. Он с детства к ним привык. Я ему всегда отдельно жарила, как положено.

Анна промолчала. Она уже выучила: спорить бесполезно. Если скажешь слово — получишь лекцию на час. А сил нет. После работы в бухгалтерии, где она сидела над чужими цифрами весь день, хотелось только одного: чтобы её никто не трогал. Но дома было наоборот.

Из комнаты доносилось бубнение телевизора. Димка смотрел футбол. Или хоккей. Анна уже не различала. Для неё это был просто шум, от которого болела голова.

— Дим, ужин через полчаса! — крикнула она, вытирая руки о полотенце.

— Ага! — донеслось в ответ. И больше ничего.

Тамара Павловна вздохнула, покачала головой и принялась переставлять баночки со специями на полке. Анна заметила, что она двигает их по-своему: соль ближе к плите, перец дальше. Всё, что Анна расставляла за эти годы, свекровь переделывала заново, как будто здесь никогда не было другой хозяйки.

— Мама сказала, что останется до конца месяца, — вдруг произнёс Димка, появившись в дверях.

Он был в растянутой футболке и спортивных штанах, небритый, с отпечатком подушки на щеке. Подошёл к холодильнику, открыл, заглянул внутрь, ничего не взял и закрыл.

— До конца месяца? — переспросила Анна, застыв с ножом в руке. — Но мы же договаривались, что на две недели. Уже две прошло.

— Ну и что? — Димка пожал плечами. — Мешает она тебе, что ли? Мать не при чём.

— Я не говорю, что мешает, — Анна понизила голос, покосившись на дверь. Тамара Павловна как раз вышла в коридор, но наверняка слышала каждое слово. — Просто у нас однушка, Дим. Ребёнку скоро в школу, ему нужна своя комната. Мы же копили, думали расширяться.

— Наскребли, — хмыкнул Димка. — Твоей зарплаты на ипотеку еле хватает.

— Моей зарплаты, — тихо, но твёрдо сказала Анна, — хватает на то, чтобы мы не сидели без денег. Потому что твоя работа — то есть, то нет.

Димка дёрнулся, хотел что-то ответить, но в этот момент вернулась Тамара Павловна.

— Димочка, ты поел бы хоть что-нибудь, а то на тебе лица нет, — засуетилась она. — Давай я тебе яичницу сделаю, пока эти котлеты дождутся.

— Мам, да нормально всё, — отмахнулся он, но как-то вяло.

Анна смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает то самое, что она привыкла заталкивать глубоко. Он её называет «мама», а ко мне даже не подойдёт, не спросит, как у меня дела, подумала она. Я кручу мясо, режу лук, у меня спина болит, а он стоит, смотрит, как мать суетится, и даже не замечает, что я здесь.

— Я в магазин схожу, — бросила Анна, снимая фартук. — Хлеба нет.

— Так есть же хлеб, — удивилась Тамара Павловна, показывая на хлебницу. — Вчера купили.

— Чёрствый уже, — ответила Анна, натягивая куртку. — Я быстро.

Ей нужно было выйти. Просто выйти из этой кухни, где пахнет жареным луком и чужой властью. На лестнице она остановилась, прижалась лбом к холодной стене и постояла так минуту. Соседка сверху, баба Шура, как раз выходила с мусорным ведром.

— Ань, ты чего? Плохо? — спросила она, вглядываясь в лицо.

— Всё хорошо, Шура, — улыбнулась Анна через силу. — Просто устала.

— А-а, — протянула та понимающе. — Это бывает. А у тебя вон свет горит на кухне, я видела, мать Димкина опять приехала?

— Приехала, — кивнула Анна.

— Ну, держись, — баба Шура вздохнула и потопала вниз. — Моя свекровь тоже такая была, царство ей небесное. Пока не померла, покоя не знала. А ты не молчи, ты ставь её на место.

— Поставь её, как же, — пробормотала Анна, выходя на улицу.

Магазин был через дорогу. Вечерний город уже зажигал огни, где-то лаяли собаки, пахло бензином и весенней слякотью. Анна шла медленно, глубоко дыша. Она думала о том, что если так пойдёт дальше, она просто сойдёт с ума. Или сделает что-то, о чём пожалеет.

Купив хлеб, она зачем-то зашла в хозяйственный отдел и долго рассматривала кастрюли. Ничего не купила, просто стояла и смотрела. Потом вспомнила, что дома ждут, и поплелась обратно.

Когда она вернулась, в прихожей горел свет, а из комнаты слышались голоса. Димка с матерью о чём-то говорили, но слова разобрать было нельзя. Анна разулась, повесила куртку и пошла на кухню дожаривать котлеты. Но на кухне её ждал сюрприз.

Тамара Павловна уже дожарила. Котлеты лежали горкой на тарелке, ровные, одинаковые, словно из столовой. Сковорода была вымыта и стояла на месте. Анна почувствовала, как краснеет лицо.

— Я же сказала, что сама, — произнесла она громко, обращаясь в коридор.

— А чего ждать? — отозвалась свекровь, появляясь в дверях. — Я сделала, как надо. С лучком отдельным. Садитесь ужинать.

Анна хотела сказать что-то резкое, но сдержалась. Она прошла в комнату, где Димка уже сидел за столом и смотрел в телефон. Тамара Павловна внесла тарелку с котлетами, поставила в центр.

— Ешьте, пока горячие.

Анна села. Котлеты были сухими. Лук, прожаренный отдельно, хрустел на зубах и чувствовался как чужеродный. Димка ел, нахваливал:

— Мам, вот это котлеты! Ань, ты попробуй, как мама делает. Совсем другое дело.

— Я пробую, — тихо сказала Анна.

Она жевала и смотрела в тарелку. Есть не хотелось. Хотелось встать и уйти, но куда? К сыну? Пашка был у бабушки, маминой, на выходных. Забрать его и не возвращаться? А квартира? А ипотека?

После ужина Димка ушёл курить на лестницу. Тамара Павловна села в кресло и включила телевизор. Анна начала убирать со стола. Она мыла посуду, когда услышала, как открылась дверь шкафа в спальне. Заглянула — свекровь стояла у открытого шкафа и перебирала вещи.

— Вы что-то ищете? — спросила Анна.

— Да вот, хотела свои платья повесить, а тут всё забито, — ответила та, не оборачиваясь. — Я твои на балкон убрала, они же летние, пока не нужны.

Анна подошла ближе. Её вещи — несколько платьев, кофт, джинсы — аккуратной стопкой лежали на балконном стуле. А в шкафу теперь висели два халата Тамары Павловны, её платье и какое-то пальто.

— Зачем вы мои вещи трогаете? — голос у Анны дрогнул. — Это мой шкаф.

— Твой-твой, — легко согласилась свекровь. — Но я же гостья, где мне ещё быть? Димочка сказал, я могу располагаться. Или тебе жалко?

Анна сжала губы. Димочка сказал. Конечно.

— Ладно, — выдохнула она. — Пусть висят.

Она вернулась на кухню, домыла посуду и пошла в ванную. Нужно было умыться, прийти в себя. Она включила горячую воду, пустила пар, чтобы никто не заходил, и долго смотрела на своё отражение в запотевающем зеркале. Лицо было бледным, под глазами синева.

— Что же делать? — прошептала она вслух. — Как жить дальше?

Она уже взяла полотенце, чтобы вытереть зеркало, и вдруг замерла. Сквозь пар, осевший на стекле, проступали линии. Чёткие, ровные. Она протёрла рукой — нет, это не разводы.

Крест.

На зеркале был нарисован крест. Не детский, не каракуля. Ровный, православный крест, две перекладины. Нарисованный пальцем по запотевшему стеклу.

Анна оглянулась. Дверь в ванную была закрыта. Она открывала воду, зеркало было чистым. Пар пошёл минуту назад. Значит, это сделали только что. Но кто? Димка курит на лестнице. Свекровь была в спальне. Или нет?

Анна вытерла зеркало насухо и долго смотрела на своё отражение. Ей стало холодно, хотя вода ещё лилась.

Она вышла из ванной, прошла в комнату. Тамара Павловна сидела в кресле и смотрела телевизор. Руки у неё были сухие, чистые.

— Вы в ванную заходили? — спросила Анна.

— Нет, а что? — свекровь повернулась, в глазах мелькнуло что-то неуловимое. — А что случилось?

— Ничего, — ответила Анна. — Показалось.

Она пошла в спальню, закрыла дверь и села на кровать. Сердце колотилось. Кто это сделал? Если не свекровь, то кто? Димка? Но зачем? Она попыталась вспомнить, видела ли она крест раньше. Нет. Точно нет.

В дверь постучали.

— Ань, ты чего закрылась? — голос Димки.

— Сейчас.

Она открыла. Димка стоял, всё такой же небритый, пахло от него табаком.

— Ты чего? — спросил он, вглядываясь в лицо. — Плохо себя чувствуешь?

— Всё нормально, — ответила Анна. — Просто устала. Дима, нам надо поговорить. Про твою маму.

Он сразу напрягся, лицо стало закрытым.

— Опять начинается? Мать тебе мешает?

— Не мешает, но... — Анна запнулась. — Она мои вещи переложила, в шкафу теперь всё по-своему сделала. Это мой дом, Дима. Я имею право...

— На что ты имеешь право? — перебил он, повышая голос. — Квартира вообще-то наша общая. И мать моя — не чужой человек. Если тебе жалко места для неё, так и скажи.

— Мне не жалко места! — Анна тоже не сдержалась. — Мне жалко себя! Я прихожу с работы, готовлю, убираю, а она всё переделывает! Я чувствую себя чужой в собственном доме!

— Тише ты, — Димка оглянулся на дверь. — Услышит же.

— Пусть слышит! — уже почти кричала Анна. — Может, хоть тогда она поймёт, что здесь я хозяйка, а не она!

Дверь скрипнула. Тамара Павловна стояла на пороге, поджав губы, и смотрела на них с выражением оскорблённой невинности.

— Я, кажется, лишняя, — тихо произнесла она. — Я завтра же уеду. Не буду вам мешать.

— Мам, не слушай её, — Димка шагнул к матери. — Она просто устала, на работе завал.

— Я всё понимаю, — Тамара Павловна покачала головой. — Молодые хотят жить отдельно. Я не в обиде. Чемодан соберу и уеду.

Она развернулась и ушла в коридор, к дивану, где спала последние две недели.

Димка повернулся к Анне. Глаза у него были злые.

— Довольна? — спросил он сквозь зубы. — Выжила мать?

— Я не выживала, — Анна чувствовала, как дрожит подбородок. — Я просто хочу, чтобы у нас была семья. Настоящая. Чтобы мы были вдвоём.

— Ага, — усмехнулся он. — Без матери. Ты бы и меня выжила, если б могла. Скажи спасибо, что квартира на нас записана, а то бы ты давно чемоданы у двери поставила.

Он вышел, хлопнув дверью. Анна осталась одна.

Она села на кровать и заплакала. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Плакала от обиды, от усталости, от чувства, что она здесь никому не нужна. Что она просто приложение к мужу, к квартире, к свекрови.

Когда слёзы кончились, она встала, умылась холодной водой и вышла в коридор. В прихожей горел свет. Димка курил на лестнице. Тамара Павловна сидела на диване и перебирала какие-то вещи в своём чемодане.

Анна прошла на кухню, налила воды. И вдруг вспомнила про брошь. Бабушкину брошь с александритом, ту самую, что передавалась по женской линии. Она всегда лежала в шкатулке на трюмо. Анна пошла проверить.

Шкатулка была на месте. Но броши внутри не было.

Она перерыла всё, вытряхнула содержимое на кровать. Броши не было.

Сердце упало. Она вышла в коридор и подошла к Тамаре Павловне.

— Вы не видели мою брошь? — спросила она как можно спокойнее. — Бабушкину, с красным камнем?

Свекровь подняла голову. Взгляд у неё был чистый, невинный.

— Какую брошь? Я ничего не брала. У тебя, наверное, где-то завалилась.

— Она всегда в шкатулке лежала, — Анна смотрела прямо в глаза. — А сегодня её нет.

— Ты меня в чём-то обвиняешь? — голос Тамары Павловны дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Я к твоим вещам не прикасаюсь. И вообще, может, ты сама куда положила и забыла?

— Я ничего не забываю, — отрезала Анна. — Это фамильная вещь.

— Ах фамильная? — свекровь усмехнулась. — А что у тебя за фамилия? Ты теперь Димона носишь, между прочим. И всё, что в этом доме, — общее. Или ты забыла?

В этот момент вернулся Димка. Он увидел их, стоящих друг напротив друга, и тяжело вздохнул.

— Что опять?

— Брошь пропала, — сказала Анна. — Бабушкина.

— Да найдутся твои побрякушки, — отмахнулся он. — Мать, ложись спать. Аня, иди отдыхай. Завтра разберёмся.

Он говорил примирительно, но Анна слышала в его голосе усталость и безразличие. Ему было всё равно. На брошь, на неё, на мать. Лишь бы не скандалить.

Ночью Анна не спала. Лежала, смотрела в потолок и слушала, как тикают часы. Рядом посапывал Димка. Из коридора доносилось ровное дыхание свекрови.

Она думала о кресте на зеркале. Кто его нарисовал? Зачем? И о броши. И о том, что Димка даже не захотел её искать.

Где-то под утро она приняла решение. Тихо, чтобы никого не разбудить, встала, оделась и вышла из квартиры. Спустилась вниз, села на лавочку у подъезда и долго сидела, глядя, как светает. Потом достала телефон, нашла номер мастера по замене замков — он недавно менял соседям — и набрала.

— Алло, здравствуйте. Вы не могли бы сегодня подъехать? Да, срочно. Замок поменять. Квартира моя, документы есть. Жду.

Когда она вернулась, в квартире было тихо. Димка спал, свекровь тоже. Анна сходила на работу, отпросилась пораньше, встретила мастера. К трём часам дня замок был новый. Старые ключи она положила в конверт и сунула в карман куртки.

Потом она зашла в спальню, открыла шкаф и вытащила чемодан Димки. Тот самый, старый, с наклейками ещё с его студенческих поездок. Аккуратно сложила туда его вещи: джинсы, футболки, куртку. Сверху положила бритвенный станок, зарядку от ноутбука, шапку. Закрыла чемодан.

Второй чемодан, поменьше, она нашла в кладовке. В него положила вещи свекрови: халаты, платья, тапки. Камею, что висела на кофте, она сняла и положила отдельно, в пакетик — мало ли, вдруг дорогая.

Чемоданы она выставила за дверь, на лестничную клетку. Ровно в ряд. Потом вернулась, налила себе чаю, села на кухне и стала ждать.

Она не знала, что скажет, когда они проснутся. Но знала точно: больше так продолжаться не может. Хватит. Натерпелась.

Вечерело. За окном зажигались огни. Из комнаты послышался звук — Димка заворочался. Сейчас встанет, пойдёт в туалет, потом на кухню, к холодильнику.

Анна сжала кружку с холодным чаем и приготовилась.

Димка проснулся от того, что в квартире было слишком тихо. Обычно по утрам гремела посудой мать, возилась на кухне Анна, шумел телевизор. А тут — ни звука. Даже холодильник гудел как-то приглушённо.

Он полежал ещё минут пять, глядя в потолок. Голова была тяжёлой — вчера выпили с мужиками после работы, хотя какая это работа, так, подработка на складе. Димка зевнул, почесал грудь и сел на кровати.

— Ань? — позвал он для порядку.

Тишина.

Он встал, натянул штаны и вышел в коридор. Мать уже сидела на диване, одетая, с идеально уложенными волосами. Чемодан её стоял рядом, закрытый.

— Доброе утро, сынок, — сказала она тихо. — А Ани нет.

— Как нет? — Димка прошёл на кухню, заглянул в туалет, в ванную. — Ушла что ли?

— Ушла, — Тамара Павловна поджала губы. — Я слышала, как она утром собиралась. Рано, ещё темно было. И даже не попрощалась.

— На работу, наверное, — Димка открыл холодильник, достал кефир, понюхал и поставил обратно. — У неё там вечно авралы.

— Может, и на работу, — мать помолчала. — Только вот что я тебе скажу, Дима. Я вчера вечером её брошь искала. Ту самую, про которую она кричала. Думала, вдруг и правда завалилась куда. Заглянула под кровать, под диван. И знаешь что нашла?

— Что? — спросил Димка без интереса.

— Ключи, — Тамара Павловна вытащила из кармана халата связку. — От квартиры. Старые, наши. А новых я нигде не видела. Замок, кажется, кто-то трогал, я когда в туалет ночью ходила, заметила.

Димка напрягся. Он подошёл к входной двери, повернул ключ в замке — ключ провернулся, но как-то туго. Он закрыл дверь, открыл снова. Вроде нормально. Но ощущение осталось неприятное.

— Да брось ты, мам. Придумала тоже. Аня не такая.

— Не такая? — мать покачала головой. — А крест на зеркале кто нарисовал? Я видела, когда умывалась утром. Она нарисовала, больше некому. Это же надо, в своём доме кресты рисовать. К добру ли?

— Какой крест? — Димка нахмурился. — Ты о чём?

— В ванной, на зеркале. Я стёрла, конечно. Нечего такие знаки оставлять.

Димка махнул рукой. Есть хотелось зверски. Он полез в шкафчик за хлебом, нашёл вчерашние котлеты, съел одну прямо холодную. Мать смотрела на него с жалостью.

— Сынок, ты бы завтракал нормально. Яичницу сделать?

— Давай, — согласился он.

Пока мать жарила яйца, Димка собирался на работу. Работа у него была странная: числился логистом в маленькой конторе, которая занималась грузоперевозками. На самом деле он просто сидел на телефоне, разбирал заявки, иногда ездил на склад. Платят мало, зато официально, и график свободный. Можно прийти к обеду, можно вообще не прийти, если начальник не видит.

Сегодня надо было ехать, потому что вчера он ушёл рано и не доделал отчёт. Димка оделся, чмокнул мать в щёку и вышел.

В конторе было скучно. Он просидел два часа, пялясь в монитор, потом понял, что забыл ноутбук дома. Именно тот, рабочий, в котором была вся база. Без него отчёт не сделать.

— Чёрт, — выругался он и поехал обратно.

Дорога заняла минут сорок. Он поднялся на свой этаж, достал ключи, сунул в замок... И ключ не пошёл. Он покрутил его так и сяк — бесполезно. Замок был другой. Новый, блестящий, с незнакомой скважиной.

Димка сначала не поверил. Он попробовал ещё раз, надавил сильнее — ключ сломался бы, но не вошёл. Он отступил на шаг, посмотрел на дверь. Его дверь, обитая коричневым дерматином, с цифрой 47 на табличке. Сомнений не было.

И тут он увидел чемоданы.

Они стояли у стены, аккуратно приставленные друг к другу. Два чемодана: его старый, с наклейками, и мамин, коричневый, из кожзама, который она привезла с собой. Рядом стоял пакет, в котором угадывались какие-то вещи.

Димка замер. Потом подошёл, потрогал чемодан рукой. Свой. Его вещи. Снаружи.

Кровь ударила в голову. Он рванул дверь, дёрнул ручку, забарабанил кулаком.

— Аня! Открывай! Аня, ты с ума сошла?!

Тишина. Только где-то этажом выше хлопнула дверь.

Он позвонил в звонок. Раз, другой, третий. Нажал и держал, слушая противную трель. Никто не открывал.

— Аня, мать твою, открывай! — заорал он, пиная дверь ногой.

Из-за двери напротив послышался шорох. Димка обернулся и увидел, как приоткрывается глазок. Баба Шура, соседка, подглядывала. Ему стало стыдно, но злость была сильнее.

— Чего уставилась? — крикнул он в сторону двери.

Глазок закрылся. Но Димка знал, что старуха теперь будет слушать каждое слово.

Он снова повернулся к двери и вдруг заметил на полу, у самого порога, конверт. Обычный почтовый конверт, без марки, с надписью от руки: «Диме».

Он нагнулся, поднял, разорвал. Внутри были ключи. Старые, его ключи. И записка: «Забери вещи. Я не хочу скандала. Просто уходи. Аня».

Димка скомкал бумагу и швырнул её в стену.

— Не хочешь скандала?! — заорал он на всю лестничную клетку. — А это, по-твоему, что? Ты мерзавка, замки поменяла, чемоданы выставила? А моя мать где жить должна?

Он бил кулаком по двери, не чувствуя боли. В голове шумело, перед глазами плыли красные круги. Никогда в жизни его так не унижали. Собственная жена выставила за порог, как нашкодившего кота.

— Аня, открой, сука! — он уже не控制овал себя. — Я тебе покажу, как замки менять! Это моя квартира! МОЯ!

Из-за двери так и не ответили. То ли её не было дома, то ли она сидела тихо и боялась дышать. Димка склонялся ко второму. Он чувствовал, что она там, за этой проклятой дверью, слушает и, наверное, улыбается.

Он пнул чемодан. Тот отлетел к стене, ударился и раскрылся. Вещи вывалились на пол: джинсы, футболки, бритвенный станок, шапка. И что-то ещё, маленькое, блестящее, покатилось по плитке.

Димка сначала не обратил внимания. Он пинал второй чемодан, мамин. Тот тоже раскрылся, и оттуда выпали мамины халаты, её платья, тапки. И фотография.

Старая, пожелтевшая, загнутая по углам. На ней был молодой мужчина в военной форме, с погонами. Лицо красивое, волевое, чуть скуластое. Очень знакомое лицо. Димка смотрел на него и не мог понять, где он видел этого человека. А потом дошло: это же он сам. То есть не он, а кто-то очень на него похожий. Те же глаза, тот же разрез, тот же подбородок.

На обороте было написано чернилами, выцветшими, но разборчиво: «Коле. Жди. Вернусь».

Димка повертел фотографию в руках. Коля? Какой Коля? У матери никогда не было никакого Коли. Отец у него был, но пил и умер, когда Димке было пять. Мать о нём не любила говорить. А тут — военный, красивый, с надписью.

Он сунул фото в карман куртки и хотел уже собирать разбросанные вещи, как вдруг дверь лифта открылась и на площадку вышел мужик. Лет пятидесяти, коренастый, в рабочей спецовке, с сумкой через плечо. Димка знал его в лицо — сосед сверху, с восьмого этажа. Работает на заводе, во вторую смену. Звали его то ли дядя Петя, то ли дядя Коля. Не здоровались никогда.

Мужик остановился, окинул взглядом разбросанные вещи, раскрытые чемоданы, Димку с перекошенным от злости лицом. Поморщился.

— Ты чего разорался? — спросил он спокойно, но как-то так, что Димка сразу напрягся. — Алкашня, что ли?

— Сам ты алкашня! — огрызнулся Димка. — Иди мимо, не твоё дело.

— А это мы сейчас посмотрим, чьё, — мужик не двинулся с места. — Я тут живу, мне шум ни к чему. Ты чего орёшь, я спрашиваю?

— Жена замки поменяла, вещи выкинула, — Димка махнул рукой в сторону двери. — С ума сошла баба. В квартиру не пускает.

— А-а, — мужик усмехнулся. — Значит, баба дело говорит. Раз выставила — значит, за дело. Нечего орать, иди проспись.

— Ты... — Димка шагнул к нему, сжав кулаки.

Мужик не шелохнулся. Он был ниже Димки, но шире в плечах, и стоял уверенно, как человек, который знает, что делать, если на него полезут. Руки у него были тяжёлые, рабочие, с въевшейся в кожу грязью.

— Ну? — спросил он спокойно. — Иди сюда, раз такой смелый.

Димка остановился. Внутри всё кипело, но мозг подсказывал: не лезь. Этот мужик раздавит как муху. Он отступил на шаг, потом ещё на один.

— Я участковому позвоню, — буркнул он. — Это самоуправство.

— Звони, — мужик пожал плечами. — Участковый тебе скажет то же самое. Семейные разборки — не его дело, пока кровь не пролили. А ты не ори, людей не пугай.

Он повернулся и пошёл к лифту, но на полпути остановился и обернулся.

— И вещи собери, — кинул он. — Нечего тут бардак разводить. Люди ходят.

Лифт уехал. Димка остался один. И тут до него дошло, что мужик, скорее всего, прав. Он стоит посреди лестничной клетки, вещи разбросаны, чемоданы раскрыты, а из-за двери напротив торчит глазок бабы Шуры. Позорище.

Он опустился на корточки и начал собирать вещи обратно в чемодан. Свои собрал быстро, застегнул молнию. Подошёл к маминому чемодану, стал укладывать её халаты и платья. И вдруг увидел брошь.

Маленькая, старинная, с красноватым камнем, который менял цвет на свету. Бабушкина брошь Анны. Та самая, которую она вчера искала. Она лежала прямо на полу, среди маминых вещей, блестела в тусклом свете лампочки.

Димка взял её, повертел. Как она сюда попала? Анна говорила, что брошь пропала из шкатулки. А она — в мамином чемодане. Вернее, выпала из него, когда чемодан раскрылся.

Он замер. Мысли заметались. Мать взяла? Но зачем? Может, случайно зацепила, когда свои вещи перекладывала? Или не случайно?

Он сунул брошь в карман, туда же, где лежала фотография. Потом закрыл мамин чемодан, приставил оба к стене. Сел на них сверху и достал телефон.

Надо было звонить Анне. Он набрал номер. Гудок. Ещё гудок. Потом сброс. Он набрал снова — то же самое. Она сбрасывала вызовы.

— Аня, возьми трубку! — крикнул он, понимая, что она его не слышит. — Нам поговорить надо!

Тишина.

Он написал сообщение: «Брошь нашёл. У мамы в чемодане. Ты это специально подстроила?».

Ответа не было.

Димка сидел на чемоданах и не знал, что делать дальше. Уйти? Куда? К матери? Но у матери теперь комната у дальней родственницы, тесно. Да и не хотелось ему туда, после вчерашнего разговора. К друзьям? Друзья все с семьями, не впишешься.

Он достал из кармана фотографию, снова посмотрел на неё. Военный. Похож на него, как брат. Или как отец? Но отец, которого он помнил, был опухшим, вечно пьяным, с красным носом. А этот — красивый, молодой, с ясным взглядом.

Он перевернул фото. «Коле. Жди. Вернусь». Почерк был женский, аккуратный, с наклоном. И вдруг Димка понял, что этот почерк ему знаком. Он видел его на открытках, которые мать подписывала ему на дни рождения. Те же буквы, тот же нажим.

— Мама? — прошептал он вслух.

Но маму зовут Тамара. А тут — Коле. Значит, мама писала какому-то Коле? Или ей писали?

Он запутался окончательно. Голова гудела. Хотелось выпить, но денег было в обрез, да и где сейчас купишь? Надо было что-то решать.

В кармане завибрировал телефон. Димка схватил его — может, Анна? Нет, мать звонила.

— Дима, ты где? — голос у неё был тревожный. — Я волнуюсь. Ты должен был давно прийти.

— Я у дома, мам. — Он помолчал. — Тут такое дело... Анна замки поменяла. Вещи наши выставила. Я на лестнице сижу.

В трубке повисла тишина. Потом мать сказала странным, каким-то чужим голосом:

— Я сейчас приеду.

— Не надо, мам. Я сам...

— Я сказала, приеду! — отрезала она и повесила трубку.

Димка убрал телефон и снова уставился на фотографию. Кто ты такой, Коля? И почему мать никогда о тебе не рассказывала?

Он сидел на чемоданах, как неприкаянный, а мимо прошла соседка с пятого этажа с собакой, покосилась на него, ничего не сказала, быстро прошла. Димка чувствовал себя последним ничтожеством. Мужик, которого жена выгнала из дома, сидит на собственных вещах и не знает, куда идти.

Минут через сорок приехала мать. Она поднялась на лифте, увидела его, чемоданы, и лицо у неё стало каменным.

— Вот так, — сказала она тихо. — Дождалась я, сынок. Вышвырнули нас, как мусор.

— Она не нас, она меня, — поправил Димка. — Ты тут при чём?

— При том, что я твоя мать. Значит, вместе.

Она подошла к чемоданам, поправила лямку на своём, потом посмотрела на Димку.

— Ну, чего сидишь? Звони участковому. Пусть акт составляют. Квартира-то твоя, не её.

— Совместно нажитая, — машинально поправил Димка. Он это знал от юриста, с которым советовался, когда ипотеку оформляли.

— Какая разница, — отмахнулась мать. — Выгонять мужа из дома незаконно. Она не имеет права.

— Имеет, если я согласен, — Димка вздохнул. — Но я не согласен. Ладно, позвоню.

Он набрал номер участкового. Тот ответил не сразу, голос был сонный.

— Слушаю.

— Здравствуйте, это из сорок седьмой квартиры, Дмитрий. Жена меня из дома выгнала, замки поменяла, вещи на лестницу выставила. Это же самоуправство?

Участковый вздохнул.

— А вы били её? Угрожали? Соседи вызывали полицию?

— Нет, — растерялся Димка. — Я только пришёл, а дверь закрыта.

— Тогда это семейный конфликт, — устало сказал участковый. — Придите в участок, напишите заявление. Но по факту — если квартира в совместной собственности, то полиция имеет право открыть её только с понятыми и если есть угроза жизни. Угроза есть?

— Какая угроза? Нет.

— Ну вот. Разбирайтесь сами. Дел у нас других нет.

Он повесил трубку. Димка посмотрел на мать.

— Ничего не будет, — сказал он. — Говорит, сами разбирайтесь.

— Сами? — мать поджала губы. — Ладно. Тогда пойдём ко мне, переночуем, а завтра решим. Снимай чемоданы, поехали.

Димка встал, взял свой чемодан. Мать взяла свой. Они пошли к лифту. И в этот момент дверь квартиры напротив чуть приоткрылась, и баба Шура высунула голову.

— Дим, — позвала она шёпотом. — Тут Аня велела передать, если увижу. Ключи новые и письмо.

Она протянула ему конверт. Димка взял машинально. Баба Шура быстро закрыла дверь.

Димка разорвал конверт. Внутри были ключи — новенькие, блестящие — и сложенный вчетверо листок.

— Что там? — мать заглядывала через плечо.

Димка развернул листок. Почерк Анны, аккуратный, ровный.

«Дима. Ключи от квартиры. Твои вещи я собрала. Матери твоей передай, что брошь я забрала. Если придёте с милицией, я скажу, что ты меня бил. Соседи подтвердят, баба Шура — тем более. Она слышала, как ты вчера на меня кричал. Не надо скандала. Просто подпиши бумаги о разводе, и разойдёмся мирно. Квартира останется мне и Пашке. Ты всё равно ничего в неё не вложил, кроме нервов. Аня».

Димка прочитал и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она всё продумала. И соседку подготовила, и про побои напишет. Он же действительно вчера кричал, баба Шура слышала. Если Анна заявит, что он её бил, ему не отмазаться.

— Что там? — мать выхватила листок, прочитала сама. Лицо у неё перекосилось. — Ах она дрянь! Шантажировать? Да я ей покажу!

— Мам, не надо, — устало сказал Димка. — Поехали уже.

Они зашли в лифт. Двери закрылись, и Димка прислонился к стенке. В кармане куртки лежала фотография военного и брошь Анны. Он хотел сказать матери про брошь, про то, что нашёл её в её чемодане, но язык не повернулся. Не сейчас.

— А откуда у тебя эта фотография? — спросил он вместо этого, доставая снимок.

Мать взглянула и побледнела так, что Димка испугался.

— Где ты это взял? — голос у неё сел.

— Из твоего чемодана выпало, когда я пинал. Кто это?

Мать молчала. Лифт медленно полз вниз. На третьем этаже он остановился, вошла женщина с коляской, и разговор пришлось отложить. Но Димка видел, как дрожат у матери руки, как она прячет глаза.

Он вдруг понял, что сегодняшний день перевернул всё. Жена выгнала из дома, сосед унизил, а теперь ещё и мать, которую он считал открытой книгой, оказалась с тайнами, о которых он не догадывался.

На улице моросил дождь. Они стояли с чемоданами у подъезда, и Димка смотрел на окна своей квартиры — бывшей своей квартиры. На кухне горел свет. Анна была дома. Она видела всё это из окна? Видела, как он сидел на чемоданах, как приехала мать, как они грузились в такси?

Он поднял руку, хотел помахать, но передумал. Опустил чемодан в багажник, сел в машину и захлопнул дверцу.

— Поехали, — сказал он таксисту.

Машина тронулась. Димка обернулся и увидел, как на девятом этаже, в их окне, колышется занавеска. То ли ветер, то ли Анна стояла и смотрела им вслед.

— Кто такой Коля, мам? — спросил он тихо, когда такси выехало со двора.

Мать долго молчала. А потом заплакала. Не жалостливо, не тихо, а зло, с какой-то обидой, выплёскивая наружу то, что копилось годы.

— Не твоё дело! — выкрикнула она сквозь слёзы. — Это ты у меня один! Всегда один! И никого больше не надо!

Таксист покосился в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Димка отвернулся к окну. За стеклом проплывали мокрые улицы, огни, люди под зонтами. А он сидел и думал, что, наверное, никогда не знал ни свою жену, ни свою мать.

И самое страшное — он не знал даже самого себя.

Анна сидела на кухне у Ирины и смотрела, как подруга наливает в бокалы красное вино. За окном уже стемнело, где-то внизу шуршали шины по мокрому асфальту, а здесь, на пятом этаже старой хрущёвки, было тепло и тихо. Ирина жила одна после развода, и в её квартире чувствовался тот особый порядок, который бывает только у женщин, привыкших полагаться только на себя.

— Пей давай, — Ирина придвинула бокал. — А то сидишь, как в воду опущенная. Рассказывай.

Анна отпила глоток. Вино было терпким, чуть кисловатым, оно приятно обожгло горло и разлилось теплом в груди. Она молчала, собираясь с мыслями. Ирина не торопила, только смотрела внимательно, своими умными, чуть насмешливыми глазами.

— Я замки поменяла, — наконец сказала Анна. — Сегодня утром. А вещи его выставила за дверь.

Ирина присвистнула, отставила бокал и подалась вперёд.

— Ну надо же! А с виду тихая такая. И что он?

— Не знаю, — Анна пожала плечами. — Я на работе была, когда мастер приходил. А потом сразу к тебе поехала, Пашку к маме отвезла. Он, наверное, уже приходил. Наверное, орал.

— А ты не хочешь знать?

— Хочу. И не хочу одновременно. Страшно, Ира. Я двадцать минут на лестнице стояла, прежде чем уйти. Думала, вдруг он придёт, пока я там? А если драться полезет?

— Полез бы — вызвала бы полицию, — отрезала Ирина. — Ты его боишься?

— Не боюсь, — Анна задумалась. — То есть не так. Я боюсь не его, я боюсь себя. Что я сорвусь, накричу, а то и по лицу съезжу. Не хочу опускаться до такого.

Ирина усмехнулась, встала, достала из холодильника сыр, нарезала тонкими ломтиками, выложила на тарелку. Движения у неё были точные, уверенные — женщина, которая привыкла всё делать сама и быстро.

— Значит, правильно сделала, — сказала она, садясь обратно. — Раз замки поменяла — значит, решилась. А решиться на такое, я знаю, непросто. Я своего полгода терпела, пока он мне изменял, а потом просто собрала чемодан и ушла. Но чтоб мужа выставить — это покруче будет.

— Он не муж уже, — тихо сказала Анна. — По сути. По документам — да, а по сути... Я с ним чужая, Ира. Я это вчера особенно остро почувствовала.

И она рассказала всё. Про свекровь, которая перекладывает вещи и лезет в кастрюли. Про Димку, который всегда на стороне матери. Про вчерашний скандал из-за котлет. И про крест на зеркале.

— Крест? — переспросила Ирина. — Какой крест?

— Обычный, православный. На запотевшем зеркале пальцем нарисованный. Я зашла в ванную, там пар, а на стекле — крест. Я его стёрла, конечно. Но кто это сделал? Димка на лестнице курил, свекровь в комнате была. Или не была?

— Думаешь, она?

— Не знаю, — Анна покачала головой. — Но если она, то зачем? Пугать меня? Или благословлять?

— Странная она у тебя, — Ирина задумчиво крутила бокал. — Я таких свекровей насмотрелась в аптеке. Приходят за валерьянкой, жалуются на невесток. Всегда у них невестки плохие, а сыночки хорошие. У твоей тоже так?

— Ещё как, — вздохнула Анна. — Она его на руках носит до сих пор. А ему сорок лет почти.

— И как ты столько терпела?

— А куда деваться? — Анна пожала плечами. — Пашка маленький был, ипотека, работа. Думала, перерастёт, одумается. А он не одумывается. И чем дальше, тем хуже.

Она замолчала, уставившись в окно. За стеклом мерцали огни соседнего дома, где-то лаяла собака, было слышно, как в подъезде хлопнула дверь. Обычная жизнь, обычный вечер. Только у неё теперь всё по-другому.

— А ты его любила? — вдруг спросила Ирина.

Вопрос повис в воздухе. Анна долго молчала, потом отпила ещё вина и сказала тихо:

— Не знаю. Сначала, наверное, нет. Я вообще замуж не собиралась. У меня другая жизнь планировалась.

— Какая?

— Я после школы в педагогический поступала, на филолога хотела выучиться. Книги любила, стихи писала. Думала, буду в школе работать, детей учить. А потом встретила одного человека...

Анна запнулась, и Ирина увидела, как изменилось её лицо. Оно стало мягче, словно тень прошлого легла на него.

— Кого?

— Андрей его звали, — выдохнула Анна. — Мы познакомились, когда мне восемнадцать было. Он в военном училище учился, красивый такой, высокий, форма ему шла невероятно. Мы два месяца встречались, а потом его распределили, далеко, чуть ли не на границу. И он уехал. Писал письма, я ждала. А потом письма перестали приходить. Я звонила, искала, а его мать сказала, что он нашёл другую. Что такие, как я, офицерам не нужны.

— Жестоко, — Ирина покачала головой. — И что ты?

— А что я? — Анна усмехнулась горько. — Плакала, конечно. Месяц ревела, есть не могла. А потом встретила Димку. Он был рядом, простой, понятный. Мать моя сказала: выходи, надёжный парень, не чета этим военным. Я и вышла. А потом Пашка родился, и стало не до любви. Надо было жить.

— И все эти годы ты его не вспоминала?

— Вспоминала, — призналась Анна. — Особенно когда Димка напивался или когда свекровь доставала. Думала: а как бы сложилось, если бы не та история? Может, была бы сейчас женой офицера, жила бы в другом городе, по-другому.

— А может, и нет, — резонно заметила Ирина. — Может, он тоже оказался бы козлом. Мы же не знаем.

— Не знаем, — согласилась Анна. — Но мечтать же можно.

Они помолчали. Ирина долила вина, пододвинула тарелку с сыром. Анна взяла кусочек, пожевала, но вкуса почти не почувствовала.

— А крест этот, — вдруг сказала Ирина. — Ты уверена, что его свекровь нарисовала?

— Не уверена. А больше некому. Димка бы не стал, ему это без надобности.

— А может, это знак? — Ирина говорила серьёзно, без обычной своей насмешки. — Ну, свыше? Что ты правильно делаешь, что пора что-то менять.

— Я в такие вещи не верю, — отрезала Анна. — Сама себе знаки устраиваю. Если я решила — значит, так надо.

Ирина посмотрела на неё с уважением.

— Молодец. Я за тебя рада. А теперь скажи: что дальше делать будешь?

— Развод, — твёрдо сказала Анна. — Квартиру оставлю себе. Она на мне висит, ипотеку я плачу. Дима только ел и спал, да ещё на свои левые подработки тратил. У него ничего нет.

— А он не будет судиться?

— Пусть судится, — Анна пожала плечами. — Я ему вчера письмо написала. Если полезет, скажу, что бил. Соседи слышали, как он орал, баба Шура подтвердит.

— А он бил?

— Нет, — призналась Анна. — Ни разу. Но орал постоянно. И это, знаешь, иногда хуже, чем битьё. Словами можно так ударить, что потом не отмоешься.

Ирина кивнула. Она понимала. Её бывший муж не бил, но изменял так, что все знакомые знали. И это было хуже пощёчин.

— А где ты жить будешь сейчас? — спросила Ирина. — У меня оставайся, сколько надо.

— Спасибо, — Анна улыбнулась впервые за вечер. — Я у мамы пока, с Пашкой. А там видно будет. Квартиру продавать не хочу, но если придётся...

— Не продавай, — перебила Ирина. — Квартира сейчас — всё. Снимешь комнату, если что, а квартиру не отдавай.

— Не отдам, — твёрдо сказала Анна.

---

В это же самое время Димка сидел на скамейке во дворе материнского дома и курил одну сигарету за другой. Мать ушла к родственнице, с которой делила комнату, сказала, что договорится насчёт ночлега. А он остался ждать на улице, потому что в тесноту чужой квартиры идти не хотелось.

В кармане лежала брошь. Он то и дело доставал её, рассматривал при свете фонаря. Камень менял цвет: при жёлтом свете казался красным, при белом — зеленоватым. Красивая вещь, старинная. Анна её очень любила, он помнил, как она надевала её на Пашкин день рождения в прошлом году. И как же эта брошь оказалась в мамином чемодане?

Мысли путались. Он злился на Анну, на мать, на себя. Но больше всего на Анну. Как она посмела? Выставить его вещи, как какого-то бомжа? Унизить перед соседями? И эту записку с угрозами про побои — это же подлость, чистая подлость.

Он достал телефон, снова набрал её номер. Гудок, ещё гудок. И вдруг ответили.

— Алло? — голос был не Анин, чужой.

— Аня где? — спросил Димка.

— А кто её спрашивает?

— Муж. Дима.

В трубке помолчали, потом тот же голос сказал:

— Она не хочет с тобой говорить.

— А ты кто?

— Ирина, подруга. И я тебе вот что скажу, Дима. Ты и твоя мать сломали ей жизнь однажды. Хватит. Оставь её в покое.

— Чего? — Димка вскочил. — Это я сломал? Да она меня выгнала, замки поменяла!

— А ты заслужил, — отрезала Ирина. — Всё, не звони больше.

И повесила трубку.

Димка снова набрал — уже сброс. Ещё раз — сброс. Она заблокировала его номер? Или это подруга блокирует?

Он выругался матом, швырнул телефон на скамейку, потом испугался, что разобьёт, поднял. Сидел, смотрел на тёмные окна и не знал, что делать.

Потом встал и пошёл обратно, к метро. Надо было вернуться в квартиру. Не к Анне — просто постоять рядом, подумать. Или, может, забрать что-то ещё, что забыл. Он сам не знал, зачем едет, но ноги сами несли его туда.

Доехал быстро, поднялся на лифте. На лестничной клетке было пусто, чемоданов уже не было. Только на том месте, где они стояли, лежал окурок — видимо, кто-то из соседей прошёл и бросил. Димка постоял у двери, прислушался. За дверью было тихо. Он достал из кармана новые ключи — те, что дала баба Шура — и сунул в замок. Ключ повернулся легко, дверь открылась.

В квартире было темно. Он включил свет в прихожей, прошёл на кухню. На столе стояла пустая чашка, лежала забытая ручка. Всё было обычно, но как-то по-другому. Чужое.

Он зашёл в спальню. На кровати валялась Анина кофта, которую она носила дома. Он взял её, поднёс к лицу, вдохнул запах. Пахло её духами, чем-то цветочным, и ещё чем-то родным, домашним. Комок подкатил к горлу.

— Дурак, — сказал он вслух сам себе. — Дурак ты, Димка.

Он сел на кровать, не зная, что делать дальше. И тут взгляд упал на прикроватную тумбочку. Ящик был чуть приоткрыт, и оттуда торчал край тетради. Он потянул, вытащил. Обычная общая тетрадь в клеточку, потрёпанная, с загнутыми уголками. Он открыл первую страницу и увидел Анин почерк.

«15 мая 2008 года. Сегодня Андрей уезжает. Мы стояли на вокзале, и я думала, что умру от тоски прямо здесь, на перроне. Он обещал писать, обещал вернуться. Я верю. Я буду ждать. Мать говорит, что военные — народ ненадёжный, что они женятся на таких же военных или на городских, а нам, простым, ничего не светит. Но я не верю матери. Андрей другой. Я знаю».

Димка замер. Андрей? Какой Андрей? Он перевернул страницу.

«20 июня. Письмо от Андрея. Пишет, что скучает, что служба тяжёлая, но он справляется. Просит ждать и верить. Я перечитываю его письмо по сто раз на дню. Мать ругается, говорит, что я дура, что надо жить настоящим. А для меня настоящее — это он. Даже когда его нет рядом».

Димка листал дальше. Страницы были исписаны аккуратным, чуть детским почерком. Чувства, надежды, мечты. Он читал и не верил своим глазам. Анна, его Анна, которая каждый вечер молча готовила ужин и смотрела телевизор, которая никогда не жаловалась и не спорила — эта Анна когда-то любила так сильно, что писала дневник, ждала писем, плакала по ночам.

«15 августа. Писем нет уже две недели. Я звоню ему на часть, но мне говорят, что он уехал. Куда — не говорят. Я боюсь. Мать говорит, что так и надо, что забудется. Но я не могу забыть. Я его люблю».

«10 сентября. Сегодня звонила его мать. Сказала, чтобы я больше не искала Андрея, что у него теперь другая жизнь. Что он нашёл девушку из хорошей семьи, дочь полковника. И чтобы я не позорила его своими звонками. Я положила трубку и долго сидела. Потом пошла на кухню и выпила валерьянки. Не помогло».

«1 октября. Я решила, что хватит. Надо жить дальше. Мать права: такие, как мы, не для офицеров. Пойду в субботу на танцы, может, встречу кого. Всё равно одной тоскливо».

Димка перевернул ещё несколько страниц. Дальше шли записи уже про него.

«15 ноября. Познакомилась с Димой. Простой парень, работает на складе, не пьёт (пока). Пригласил в кино. Я согласилась. С ним легко, не надо притворяться кем-то. Мать говорит, что это хорошая партия, надёжная».

«20 декабря. Дима сделал предложение. Я подумала и согласилась. Люблю ли я его? Не знаю. Но с ним спокойно. А спокойствие — это, наверное, и есть счастье?»

«10 января. Свадьба была скромной, как я и хотела. Дима был пьяный, но ничего, потерпимо. Свекровь смотрела на меня так, будто я украла у неё сына. Надеюсь, это только начало, потом наладится».

«5 марта. Я беременна. Дима обрадовался. А я боюсь. Вдруг я не справлюсь? Вдруг буду плохой матерью? Но ребёнок уже есть, надо думать о нём».

«20 сентября. Пашке месяц. Я устала так, что иногда хочется выть. Дима помогает, но как-то вяло, больше сидит в телефоне. Свекровь приезжает каждый день и учит меня, как пеленать, как кормить. Я молчу, потому что сил нет спорить. Но внутри всё кипит».

Дальше шли записки обрывками, редко, через месяцы, иногда через год.

«2015 год. Мы живём как соседи. Дима на диване, я на кухне. Говорить не о чем. Но я терплю. Ради Пашки. Ради квартиры. Ради того, чтобы не начинать всё сначала. Иногда думаю об Андрее. Интересно, как у него сложилось?»

«2018 год. Сегодня видела во сне Андрея. Он стоял в форме и улыбался. Я проснулась и долго лежала, глядя в потолок. Дима храпел рядом. Я заплакала. Тихо, чтобы не разбудить. О чём? О прошлом? О себе? Не знаю».

«2020 год. Я перестала вести дневник, потому что писать не о чем. Жизнь — это работа, дом, Пашка, ужин, телевизор. Иногда я думаю: а где я сама? Где та девушка, которая ждала на вокзале и верила в любовь? Её нет. Я её убила. Сама. Потому что испугалась жизни».

Последняя запись была совсем недавно, пара месяцев назад.

«Я решила, что так больше нельзя. Надо что-то менять. Или я сойду с ума, или разведусь. Дима этого не понимает, ему хорошо. У него есть мама, которая всё решает, и жена, которая всё делает. А у меня нет никого. Только Пашка. Ради него я и буду бороться».

Димка закрыл тетрадь. Руки дрожали. Он сидел на кровати и смотрел в одну точку. Перед ним прошла вся жизнь, которую он не замечал. Анна, оказывается, была живым человеком. У неё были мечты, любовь, боль. А он видел в ней только функцию: жена, мать его ребёнка, хозяйка. Он не спрашивал её, о чём она думает, что чувствует. Ему было всё равно.

— Дурак, — повторил он громче. — Какой же я дурак.

Он вспомнил фотографию из маминого чемодана. Военный, похожий на него. Андрей? Нет, там было написано «Коле». Но совпадение? Два военных? Две истории любви, которые закончились ничем?

Он встал, подошёл к окну. За стеклом горели огни города. Где-то там была Анна. С подругой. Или уже у мамы. Он хотел ей позвонить, сказать, что всё понял, что он дурак, что простит её, что... А что он скажет? Что прочитал её дневник? Это же подлость, лезть в чужое.

Он достал телефон, набрал мать.

— Мам, — сказал он, когда она ответила. — Ты спишь?

— Нет, сынок, — голос у неё был уставший. — Ты где?

— Я в квартире, у нас. Зашёл вещи забрать.

— Не надо туда ходить, — встревожилась мать. — Мало ли что она придумает.

— Ничего она не придумает. Мам, скажи мне правду. Кто такой Коля? Тот, на фотографии?

В трубке повисла тишина. Долгая, тягучая.

— Мам? — позвал Димка.

— Я не хочу об этом говорить, — голос у неё дрогнул.

— А придётся, — Димка сам удивился своей твёрдости. — Я должен знать. Это как-то связано с Аней? С Андреем?

— С каким Андреем? — мать удивилась искренне. — Не знаю я никакого Андрея. Коля — это... это давно было. Ещё до тебя.

— Расскажи.

— Не здесь, — сдалась мать. — Приезжай завтра. Я всё расскажу. Только не сейчас, сил нет.

— Хорошо, — согласился Димка. — Завтра.

Он повесил трубку и снова посмотрел на тетрадь. Потом аккуратно положил её обратно в ящик, задвинул. Вышел из спальни, прошёлся по квартире. На кухне горел свет, он его выключил. В прихожей задержался, глядя на вешалку, где висело Анино пальто. Провёл рукой по ткани.

Вдруг зазвонил телефон. Он глянул на экран — Ирина, подруга Анина.

— Слушаю, — ответил он.

— Дима, это Ирина. — Голос у неё был уже не такой резкий, как раньше. — Ты где?

— В квартире. А что?

— Аня здесь, у меня. Она плачет. Я не знаю, что делать. Может, ты приедешь? Только не скандаль, ладно? Просто поговори.

Димка замер. Сердце забилось быстрее.

— Приеду, — сказал он. — Диктуй адрес.

Димка вышел из дома и долго стоял у подъезда, глядя на тёмные окна своей квартиры. Теперь уже не своей. В кармане лежала брошь, которую он так и не вернул, и фотография военного, похожего на него. Он достал снимок, ещё раз всмотрелся в лицо. Кто ты, Коля? И почему мать прятала эту фотографию столько лет?

Он поймал такси и поехал к матери. Ночной город проплывал за окном — яркие вывески магазинов, редкие прохожие, мокрый асфальт, отражающий фонари. Димка сидел на заднем сиденье и сжимал в руке телефон. Сообщение от Ирины с адресом так и висело на экране. Он не знал, поедет ли туда. Сначала надо было поговорить с матерью.

Родственница, у которой Тамара Павловна снимала угол, жила в старом районе, в такой же хрущёвке, как у них, только ещё более запущенной. Димка поднялся на четвёртый этаж, позвонил. Дверь открыла незнакомая женщина лет шестидесяти, в халате и с бигуди на голове.

— Вы к кому? — спросила она подозрительно, разглядывая его через щель.

— К Тамаре Павловне. Я сын.

— А-а, проходите, — женщина посторонилась. — Только тихо, все спят уже. Она в той комнате, направо.

Димка прошёл по узкому коридору, заставленному старыми шкафами и коробками, постучал в дверь направо.

— Мам, это я.

Дверь открылась сразу, будто мать ждала за ней. Тамара Павловна была одета, даже волосы убраны, хотя на часах уже перевалило за полночь.

— Заходи, сынок, — сказала она тихо. — Я чай поставила.

Комната была маленькая, метров двенадцать, с одним окном, выходящим во двор. Узкая кровать, старый шифоньер, стол у окна, два стула. На столе действительно стоял чайник, две чашки, тарелка с печеньем. Мать, видимо, готовилась к разговору.

Димка сел, положил на стол фотографию. Мать взглянула на неё и сразу отвела глаза.

— Рассказывай, — сказал он устало. — Хватит уже секретов.

Тамара Павловна долго молчала, размешивая сахар в чашке. Ложечка тихо звенела о стенки. Потом она отставила чашку, посмотрела в окно и заговорила.

— Коля — это моя первая любовь. Было это... ой, давно. Тридцать пять лет назад. Я тогда молодая была, красивая, на заводе работала. А он лейтенант, служил недалеко от города, в части. Мы познакомились на танцах в городском парке. Он подошёл, пригласил, а потом не отпускал уже.

Она замолчала, и Димка увидел, как дрогнули её губы. Впервые в жизни он видел мать такой — не властной, не уверенной в себе, а растерянной, почти жалкой.

— Мы встречались полгода, — продолжила она. — Я думала, что это навсегда. Он говорил, что как только получит квартиру, сразу поженимся. Я ждала. А потом оказалось, что я беременна. Тобой.

— Мной? — переспросил Димка.

— Тобой, — мать кивнула, не поднимая глаз. — Я сказала Коле. Он обрадовался, сказал, что это замечательно, что теперь точно поженимся, быстрее дадут жильё. Уехал в часть, обещал вернуться через неделю и всё решить. И не вернулся.

— Как не вернулся?

— А так. Я ждала месяц, два, три. Писала письма, ездила в часть, но мне говорили, что он переведён, адреса не оставил. Я искала, с ума сходила. А потом получила письмо от его матери.

Тамара Павловна встала, подошла к шифоньеру, открыла ящик и достала оттуда пожелтевший конверт. Протянула Димке.

— Прочитай.

Димка вынул листок, развернул. Бумага была старая, ломкая, почерк — крупный, с нажимом.

«Тамара, не ищи больше Колю. Он нашёл себе девушку из военной семьи, дочь полковника. Ты ему не пара, сама понимаешь. Ребёнка, если родишь, оставь себе или отдай в детдом, нам он не нужен. И не позорь сына своими письмами. Вы, заводские, только и умеете, что цепляться за порядочных людей. Забудь его. Так будет лучше для всех».

Димка перечитал письмо дважды. Потом посмотрел на мать.

— И ты поверила?

— А что мне оставалось? — мать всхлипнула. — Я молодая была, глупая. Думала, если мать так пишет, значит, правда. Поплакала, конечно, но решила, что сама справлюсь. Ты родился, я тебя поднимала одна. Ни от кого помощи не ждала.

— А Коля? — Димка покачал головой. — Он же не знал ничего? Может, он искал тебя?

— Не знаю, — мать вытерла слёзы рукой. — Думала об этом много лет. Но потом уже поздно было. Ты вырос, я устроилась, жизнь пошла. А недавно, когда мы с тобой в ту квартиру переехали, я нашла эту фотографию. Она у меня в старых вещах завалялась, я и забыла про неё. А когда нашла, поняла, что ты на него похож. Вылитый Коля. И испугалась.

— Чего испугалась?

— Что ты тоже такой будешь. Что уйдёшь от жены, бросишь ребёнка, как он меня бросил. Я же не знала правды, думала, что он сам ушёл, сам выбрал ту, другую. И я тебя воспитывала в страхе, чтобы ты никого не подпускал близко. Чтобы не повторил его судьбу.

Димка слушал и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Его мать, которая всю жизнь учила его, что женщина должна быть покорной, что жена должна уважать мужа и свекровь, что нельзя доверять чужим — она сама была жертвой. Жертвой обстоятельств, чужой жестокости, своей доверчивости.

— А может, он искал тебя? — тихо спросил Димка. — Может, та женщина, его мать, просто письма перехватывала?

— Думала я об этом, — мать вздохнула. — Особенно когда ты женился. Смотрела на Аню и думала: а вдруг и её кто-то так же обманет? Вдруг и она будет ждать и не дождётся? Но потом... потом я привыкла. И мне показалось, что она не для тебя, что ты достоин лучшей. А она простая, из обычной семьи, без связей, без денег. Я боялась, что она тебя не удержит, что ты уйдёшь, как Коля. И я старалась её выжить, чтобы ты не привязывался слишком сильно. Глупая, да?

— Глупая, — согласился Димка. — Очень глупая.

Они помолчали. За стеной было слышно, как храпит хозяйка квартиры. Где-то на улице проехала машина, свет фар скользнул по потолку.

— А сегодня, когда ты нашёл эту фотографию, — продолжила мать, — я вдруг поняла, что всё это время ненавидела не Колю, не ту женщину, что письмо написала. Я ненавидела себя. За то, что поверила, за то, что не боролась, за то, что сдалась. И эту ненависть я вымещала на тебе и на Ане.

— На Ане особенно, — горько сказал Димка.

— Да, — мать не стала отпираться. — Я видела в ней себя молодую. И хотела, чтобы она тоже проиграла. Чтобы поняла, что жизнь — боль, что мужчинам верить нельзя. А она терпела. Молчала. И это меня бесило ещё больше.

Димка встал, подошёл к окну. За стеклом была темнота, только редкие фонари освещали пустой двор. Он думал об Анне, о её дневнике, о том Андрее, которого она ждала и не дождалась. Две истории, две жизни, разбитые чужой жестокостью. И он сам, который даже не пытался понять свою жену, считал её просто функцией.

— А брошь? — спросил он, не оборачиваясь. — Анина брошь, бабушкина. Она у тебя в чемодане оказалась. Зачем ты её взяла?

Мать вздрогнула.

— Откуда ты знаешь?

— Нашёл, когда чемоданы собирал. Выпала из твоего.

Тамара Павловна закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

— Я не знаю, зачем я это сделала, — прошептала она сквозь слёзы. — Просто увидела на трюмо, когда она на кухне была. Камень красивый, старинный. Я подумала, что такая вещь должна быть у меня. Что я тоже заслуживаю красивых вещей. А она молодая, у неё ещё всё впереди. Глупость, да?

— Глупость, — эхом отозвался Димка.

Он достал из кармана брошь, повертел в руках. Камень блеснул при свете лампы — то красным, то зеленоватым. Потом положил её обратно.

— Завтра отдам, — сказал он. — Если она захочет взять.

— Ты к ней пойдёшь? — мать подняла голову.

— Пойду. Попробую поговорить.

— Она не простит, — мать покачала головой. — Я бы не простила.

— Может, и не простит, — согласился Димка. — Но попытаться надо. Хотя бы извиниться. За себя. И за тебя.

Он подошёл к матери, положил руку ей на плечо. Она была маленькой, хрупкой, совсем не такой, какой он привык её видеть.

— Ты прости меня, мам, — сказал он тихо. — Что я тебя не понимал. Что не спрашивал ни о чём. Жил своей жизнью и думал, что так и надо.

— Ты не виноват, — мать взяла его за руку. — Я сама всё сделала, чтобы ты таким вырос. Чтобы никого не подпускал. Я боялась, что ты повторишь мою судьбу, а вышло наоборот: ты повторил судьбу Коли. Ушёл от жены, оставил ребёнка.

— Я не уходил, — возразил Димка. — Меня выгнали.

— А разница? — горько усмехнулась мать. — Для неё разницы нет. Ты не защитил её от меня. Не был с ней рядом. Ушёл в свою обиду, в свою злость. Это и есть бегство.

Димка хотел возразить, но понял, что мать права. Он действительно убегал. От проблем, от разговоров, от ответственности. Сидел в телефоне, когда надо было говорить. Уходил на лестницу курить, когда надо было мирить. Он был мужем только на бумаге.

— Я пойду, — сказал он, взглянув на часы. — Уже поздно, а завтра надо... не знаю, что надо. Но надо что-то делать.

— Иди, сынок, — мать встала, обняла его. — И если сможешь, прости меня. Я дура старая, всю жизнь тебе испортила.

— Не испортила, — Димка поцеловал её в макушку. — Жизнь длинная, ещё исправим.

Он вышел в коридор, потом на лестницу. Спускаясь, слышал, как мать плачет за дверью. Впервые в жизни он не пошёл её утешать. Потому что понял: иногда человеку надо выплакаться одному.

На улице моросил мелкий дождь. Димка поднял воротник куртки и пошёл к остановке. Ехать к Ирине или не ехать? Он достал телефон, посмотрел на адрес. Это был другой конец города, почти час езды. Но если не сейчас, то когда?

Он поймал такси и назвал адрес.

---

Дорога была долгой. Город спал, только редкие машины проезжали мимо, да горели жёлтые окна круглосуточных магазинов. Димка сидел и думал о том, что скажет. Как объяснит, что читал её дневник? Что нашёл брошь в мамином чемодане? Что мать ему всё рассказала про Колю?

Это было похоже на бред. Слишком много откровений за один день. Он чувствовал себя выжатым, пустым, но в то же время каким-то другим. Будто с него содрали старую кожу и теперь надо было привыкать к новой.

Такси остановилось у пятиэтажки, такой же, как у них, только окрашенной в зелёный цвет. Димка расплатился, вышел. Подъезд нужный он нашёл быстро, позвонил в домофон. Долго никто не отвечал, потом раздался сонный голос Ирины:

— Кто?

— Это Дима. Вы звали.

Домофон запищал, дверь открылась. Он поднялся на пятый этаж, дверь уже была приоткрыта. Ирина стояла в коридоре, в халате, с растрёпанными волосами, но глаза у неё были совершенно трезвые и внимательные.

— Заходи, — сказала она тихо. — Только тихо, соседи спят.

Он вошёл. Квартира была маленькая, но уютная. В прихожей пахло духами и ещё чем-то домашним, кофе, что ли. Ирина провела его на кухню.

— Кофе будешь? — спросила она.

— Давай.

Пока она возилась с туркой, Димка сидел и смотрел в окно. Здесь, на пятом этаже, было видно полгорода — огни, крыши, где-то вдалеке мигала красная башня телецентра.

— Она спит, — сказала Ирина, ставя перед ним чашку. — Уснула только под утро. Плакала долго, потом выпила валерьянки и отключилась.

— Я не буду её будить, — Димка покачал головой. — Я просто... я не знаю, зачем приехал. Поговорить хотел. Извиниться.

— Извиняться будешь завтра, — отрезала Ирина. — А сейчас рассказывай мне. Что случилось? Почему она так решила? Я её знаю сто лет, она бы просто так не выставила.

Димка вздохнул и рассказал всё. Про мать, про чемоданы, про скандал на лестнице, про участкового, который не приехал. Про брошь, которую нашёл в мамином чемодане. И про дневник.

— Ты читал её дневник? — Ирина прищурилась. — Это подло.

— Знаю, — Димка не стал оправдываться. — Но я не специально. Он сам открылся, я увидел. И не смог остановиться. Хотел понять, кто она такая. Потому что понял, что не знаю её совсем.

— И понял?

— Понял, — кивнул он. — Понял, что она всю жизнь любила другого. Что я был просто... заменителем. Удобным вариантом.

— Ты дурак, — Ирина покачала головой. — Ты ничего не понял. Она не любила его. Она любила себя в той истории. Себя молодую, наивную, верящую в любовь. А ты был её жизнью. Настоящей, трудной, бытовой. Она тебя не любила, может быть, сначала. Но она старалась. Она терпела твою мать, она рожала, она работала, она готовила эти свои котлеты. Это и есть любовь, если хочешь знать. Не розовые сопли, а ежедневный труд.

Димка молчал. Он никогда не думал об этом так.

— А ты что сделал? — продолжала Ирина. — Ты её труд не замечал. Ты принимал всё как должное. Ты мать свою не мог поставить на место, потому что боялся её обидеть. А её, жену, тебе обижать было не жалко? Она же не чужая, она твоя семья. Но ты выбрал мать. Всегда выбирал. И она это чувствовала.

— Я понимаю теперь, — тихо сказал Димка. — Поздно, да?

— Не знаю, — Ирина пожала плечами. — Это не мне решать. Завтра утром она проснётся, и ты с ней поговоришь. Если она захочет. А сейчас иди. Я тебе постелю в комнате, на диване.

— Спасибо, — Димка встал. — Ириш, спасибо тебе.

— Не за что, — она махнула рукой. — Я не для тебя стараюсь. Для неё. Она моя подруга, я хочу, чтобы у неё всё было хорошо. С тобой или без тебя — это уж ей решать.

---

Утром Димка проснулся от того, что в квартире пахло блинами. Он полежал немного, прислушиваясь. Из кухни доносились голоса — женские, негромкие. Он встал, умылся в ванной, пригладил волосы и вышел.

На кухне сидели Ирина и Анна. Анна была в Иринином халате, бледная, с опухшими глазами, но спокойная. Она подняла голову, увидела Димку, и лицо её не дрогнуло.

— Привет, — сказала она ровно.

— Привет, — ответил он, чувствуя себя мальчишкой, которого вызвали к доске.

— Садись, — Ирина подвинула табуретку. — Блины будешь?

— Буду.

Он сел напротив Анны. Она смотрела в чашку, размешивала сахар. Молчание тянулось долго, неловкое, тягучее.

— Я принёс, — сказал наконец Димка и достал из кармана брошь. Положил на стол.

Анна взглянула на неё, взяла в руки, повертела. Камень блеснул на утреннем солнце.

— Где нашёл? — спросила она.

— У мамы в чемодане. Она взяла. Сама не знает зачем. Извини.

— Извинить? — Анна усмехнулась. — Это уже мелочи, Дима. Брошь я нашла. Главное — другое.

— Я знаю, — кивнул он. — Я читал твой дневник. Прости, не сдержался. Я не должен был.

Анна вздрогнула, посмотрела на него с удивлением.

— Ты читал? Зачем?

— Хотел понять. Кто ты. И понял, что не знал тебя никогда. Что жил с чужим человеком.

— С чужим? — Анна покачала головой. — Я не чужая была. Я была твоя жена. А ты меня не замечал.

— Я знаю, — Димка опустил голову. — Я дурак. И мать моя дура. Она мне всё рассказала сегодня ночью. Про Колю, про себя, про то, почему она такая. Она тоже всю жизнь несчастная была, просто скрывала.

— Коля? — переспросила Анна. — Это кто?

— Мой отец, — тихо сказал Димка. — Настоящий. Не тот, что пил и умер. Другой. Военный. Которого она любила, а его мать их разлучила. Она всю жизнь одна, и меня воспитала в ненависти ко всем, чтобы я не повторил её судьбу. А я повторил. Только по-другому.

Он замолчал. Анна смотрела на него, и в глазах её что-то менялось. Не прощение, нет, скорее понимание.

— У нас с тобой похожие истории, — сказала она тихо. — Только я не озлобилась. Я просто устала.

— Я знаю, — Димка поднял голову. — Аня, я не прошу прощения. Я просто хочу сказать, что понял. Поздно, наверное. Но понял. И если ты захочешь... я попробую стать другим. Не обещаю, что получится сразу, но попробую.

Анна долго молчала. Потом встала, подошла к окну, посмотрела на улицу. Утро было серым, но без дождя. Где-то внизу дети уже играли в песочнице, слышались их голоса.

— Я не знаю, Дима, — сказала она, не оборачиваясь. — Я столько лет терпела, столько лет ждала, что ты очнёшься. А ты не очнулся. И теперь, когда я решилась... я не знаю, могу ли я снова поверить.

— Я подожду, — сказал Димка. — Сколько скажешь.

— Ждать не надо, — Анна обернулась. — Надо делать. Если ты хочешь что-то изменить, иди к психологу. Разбирайся со своей матерью. Начинай жить по-другому. А когда станешь другим — тогда и приходи. Если я ещё буду свободна.

Она посмотрела на Ирину, та кивнула. Потом перевела взгляд на Димку.

— Иди, Дима. Мне надо подумать. Одной.

Он встал, пошёл к выходу. В прихожей обернулся. Анна стояла в дверях кухни, маленькая, усталая, но с каким-то новым выражением лица. Будто груз с плеч свалился.

— Я позвоню? — спросил он.

— Звони, — разрешила она. — Но не каждый день.

Он вышел. На лестнице достал сигарету, закурил. Руки дрожали. Он не знал, что будет дальше, но впервые за долгое время чувствовал, что сделал правильный шаг. Маленький, но правильный.

Когда он спустился вниз, на скамейке у подъезда сидела баба Шура. Та самая, соседка. Увидела его, помахала рукой.

— Димка, сынок, иди сюда, — позвала она.

Он подошёл. Баба Шура смотрела на него внимательно, своими старыми, выцветшими глазами.

— Аня велела передать, если увижу, — сказала она и протянула ему конверт. — Там ключи новые и письмо. Сказала, что ты знаешь.

Димка взял конверт, повертел в руках.

— Спасибо, — сказал он.

— Ты это... — баба Шура помолчала. — Ты не злись на неё. Она хорошая баба. Просто устала. И мать твоя, конечно, та ещё... Но ты не злись. Жизнь длинная, всё перемелется.

— Постараюсь, — кивнул Димка и пошёл к остановке.

Он шёл и чувствовал в кармане конверт с ключами и письмом. Вскрывать не спешил. Боялся. Вдруг там окончательный приговор? Вдруг она пишет, чтобы он больше не приходил?

Он дошёл до остановки, сел на лавочку и всё-таки разорвал конверт. Внутри были ключи — новенькие, блестящие — и сложенный листок.

Он развернул и начал читать.

Димка сидел на остановке и держал в руках разорванный конверт. Пальцы дрожали, когда он доставал сложенный вчетверо листок. Обычный тетрадный лист в клеточку, вырванный из середины. Анин почерк, аккуратный, с круглыми буквами — она всегда так писала, ещё со школы, наверное.

Он развернул и начал читать.

«Дима.

Если ты читаешь это письмо, значит, баба Шура его передала, а ты не выбросил сразу. Спасибо и на том.

Я долго думала, что тебе написать. Сначала хотела накричать, высказать всё, что накопилось за эти годы. Потом решила, что не надо. Кричать уже поздно. Надо просто сказать.

Я не любила тебя, когда выходила замуж. Ты это знаешь, наверное, догадывался всегда. Я любила другого человека, и эта любовь кончилась больно. Ты был моим спасением, моей попыткой начать нормальную жизнь. И я старалась. Честно, я очень старалась быть хорошей женой.

Я рожала Пашку, я вставала по ночам, я тащила нашу семью, как могла. Я терпела твою мать, потому что думала: это же мама, она старше, она мудрее, может, я действительно чего-то не понимаю. Я терпела твоё равнодушие, потому что думала: устаёт человек, работает, имеет право отдохнуть. Я терпела всё.

А потом поняла, что терпеть больше нечего. Что я не живу — я существую. Что во мне не осталось ничего, кроме усталости и обиды. И что ты этого даже не замечаешь.

Ты прочитал мой дневник. Мне неприятно, что ты влез в чужое, но, может, оно и к лучшему. Хотя бы узнал, что я не просто приложение к твоей жизни, а человек. Бывший.

Я не знаю, что тебе наговорила мать про своего Колю. Не знаю, что ты там себе придумал. Но я тебе скажу одно: прошлое — оно в прошлом. И Андрей, и твой Коля — они там и остались. А мы здесь. И нам здесь жить.

Я не верю, что ты изменишься. Не потому что ты плохой, а потому что поздно. Люди не меняются за один день. Для этого нужны годы и огромное желание. А у тебя его нет. У тебя есть только вина и обида. Этого мало.

Поэтому я приняла решение. Мы разводимся. Квартира остаётся мне и Пашке, потому что ипотеку платила я, и ты сам это знаешь. Если будешь спорить — пойдём в суд, и там я скажу всё, что думаю. И про твою мать, и про твоё рукоприкладство. Соседи подтвердят, баба Шура уже согласилась.

Но я не хочу войны. Я устала воевать. Я хочу просто жить. Спокойно. Без скандалов, без свекрови, без тебя.

Пашку ты сможешь видеть. Я не буду запрещать, если ты захочешь быть отцом. Но для этого тебе придётся научиться быть отцом, а не просто дядькой, который приходит раз в месяц. Придётся участвовать, помогать, интересоваться. Сможешь — приходи. Не сможешь — не надо.

Ключи новые я тебе отдаю. Можешь заходить, когда меня нет, забирать свои вещи. Там ещё осталось кое-что в шкафу. Когда освободишь — ключи оставь в почтовом ящике.

Прощай, Дима. Спасибо за Пашку. И за те годы, что были. Хорошего было мало, но оно было. Я хотя бы поняла, чего не хочу в жизни.

Аня».

Димка перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. Строчки плыли перед глазами. Он ждал чего-то другого? Наверное, ждал. Ждал, что она напишет «приходи, давай попробуем снова». Глупо, конечно. После всего, что было.

Он сложил листок, убрал в карман вместе с ключами. Встал, пошёл куда глаза глядят. Город просыпался, открывались магазины, спешили на работу люди. А он шёл и не видел ничего.

Где-то через час он оказался у своего дома. Бывшего дома. Постоял, посмотрел на окна. На кухне горел свет — Анна уже вернулась от Ирины? Или не уезжала? Он не знал.

Заходить не стал. Сел на лавочку у подъезда, достал сигарету. Руки всё ещё дрожали.

— Дима, ты чего тут сидишь? — раздалось над ухом.

Он поднял голову. Баба Шура стояла рядом, в своём неизменном халате и платочке, с авоськой в руках.

— Да так, — ответил он. — Думаю.

— Письмо прочитал?

— Прочитал.

— И что думаешь?

Димка пожал плечами. Баба Шура вздохнула, села рядом на лавочку, кряхтя и поправляя подол.

— Ты это, Дим, не убивайся, — сказала она. — Жизнь длинная. Всё перемелется. Я вашу историю с самого начала видела. Как вы въехали, как Пашка родился, как мать твоя приезжать начала. Я же старая, мне видно больше.

— И что вы видели? — спросил Димка без интереса.

— А то, что Аня твоя — золото, а ты дурак. Прости, конечно, за прямоту. Но дурак. Мать слушал, а жену не слышал. Она же к тебе со всей душой, а ты — в телефон. Она тебе пироги печёт, а ты — к маме. Так не бывает, чтобы и рыбку съесть, и на лодке покататься.

— Я знаю теперь, — тихо сказал Димка. — Поздно только.

— Не знаю, — баба Шура покачала головой. — Время покажет. А ты не сиди тут, иди делом займись. Работа есть у тебя?

— Есть, вроде.

— Вот и иди работай. А вечером, если хочешь, заходи, чаю попьём. Я одна совсем, скучно мне. Расскажешь про жизнь.

Димка улыбнулся впервые за день. Баба Шура была странная, но добрая.

— Спасибо, — сказал он. — Зайду как-нибудь.

Он встал и пошёл на работу. Ноги не слушались, голова гудела, но надо было как-то жить дальше.

---

Прошёл месяц.

Димка устроился на нормальную работу — не ту, где числился логистом, а настоящую, на склад, грузчиком. Платили немного, но регулярно, и график позволял. Он вставал в шесть утра, ехал на другой конец города, таскал ящики, уставал так, что к вечеру падал без сил. Это помогало не думать.

Жил он пока у матери, но старался поменьше там бывать. Отношения с Тамарой Павловной стали другими — тихими, осторожными. Они почти не говорили о прошлом, но что-то неуловимо изменилось. Мать перестала его опекать, перестала давать советы. Сидела в своей комнате, читала старые письма, плакала по ночам. Димка слышал сквозь сон, но не заходил. Каждый должен справляться сам.

Сын снился ему почти каждую ночь. Пашка, маленький, с Аниными глазами, тянул к нему руки и звал: папа, папа. Димка просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя в потолок.

Он звонил Анне несколько раз. Она отвечала сухо, коротко, но не бросала трубку. Пашку обещала показать, когда тот будет готов. Говорила, что сын спрашивает про отца, и она не знает, что отвечать.

— Скажи, что я уехал в командировку, — предложил Димка.

— Не хочу врать, — отрезала Анна. — Скажу, что мы разводимся. А когда подрастёт — сама решу, что говорить.

Он не спорил. Права была.

В один из вечеров, когда он вернулся со смены и уже собирался лечь спать, позвонила баба Шура.

— Дим, ты это... — голос у неё был странный, взволнованный. — Сосед-то наш, с восьмого этажа, дядька那个, что на тебя тогда кричал, помер. Царство небесное. Инфаркт. Вчера схоронили уже, сегодня поминки. Ты приходи, если хочешь. Как-никак соседи.

Димка поморщился. Вспомнил того мужика, коренастого, в спецовке, который тогда на лестнице осадил его. Неприятный был тип, но и не враг же.

— Приду, — сказал он. — Во сколько?

— В шесть вечера. В его квартире. Восьмой этаж, сорок девятая.

— Хорошо.

Вечером Димка надел чистую рубашку, купил по дороге цветы и бутылку — для поминок, как положено — и пошёл. Поднялся на восьмой этаж, дверь в сорок девятую была открыта, оттуда доносились голоса, запах еды и ещё какой-то особенный поминальный дух.

Он зашёл. В комнате было накурено, сидели человек десять — в основном старики, соседи, несколько женщин в чёрном. В углу стоял портрет покойного, перевязанный чёрной лентой. Димка положил цветы, поставил бутылку на стол, сел с краю.

Пили, поминали, говорили хорошие слова. Покойного звали Пётр Иванович, работал на заводе всю жизнь, жена умерла лет пять назад, детей не было, так и жил один. Хороший был мужик, говорили соседи, правильный, справедливый.

Димка сидел молча, слушал. Выпил рюмку, вторую. Есть не хотелось.

И вдруг один из стариков, сосед с первого этажа, дед лет восьмидесяти, с мутными глазами и трясущимися руками, уставился на Димку и сказал:

— А ты, парень, на Колю-то как похож! Вылитый! Помните, мужики, был тут у нас лейтенант, Коля? Он к Петьке захаживал, они дружили. Вылитый ты, одно лицо.

Димка замер. Сердце пропустило удар.

— Какой Коля? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ну Коля, военный, — старик покачал головой. — Лейтенант. Он тут недалеко служил, в части. А с Петром они вместе в школе учились, потом встречались иногда. А ты кто ему будешь? Сын?

Димка обвёл взглядом стол. Другие старики закивали, загудели.

— Точно, был такой. Коля, Николай. Красивый, в форме. Он к Петру приходил, когда в город приезжал. А потом пропал куда-то. Петька говорил, перевели его.

— А фамилия? — спросил Димка. — Фамилия какая?

— Да кто ж упомнит, — дед пожал плечами. — Давно дело было. Лет тридцать пять, не меньше.

— Сорок почти, — уточнила какая-то бабка. — Я ещё молодая была, а он уже лейтенант. Красивый, говорю, высокий. И на тебя, парень, правда похож. Сын, что ли?

Димка молчал. Мысли заметались. Коля, военный, друг Петра Ивановича. Тот самый Коля? Его отец?

— А он потом не приезжал? — спросил он, с трудом выдавливая слова. — Через несколько лет, может?

— Приезжал, — вдруг сказал другой старик, сидевший в углу. Он всё молчал, а тут подал голос. — Приезжал. Года через три. Искал тут одну женщину. Я помню, потому что он ко мне подходил, спрашивал. А я не знал, не в курсе был.

Димка вскочил.

— Какую женщину? Не помните?

— Да не помню, милок, — старик развёл руками. — Сказал только, что Тамара, что ли? Или Таня? Не помню. Сказал, что жених он её, что потерялись. А я сказал, что не знаю таких. Он и уехал.

Тамара. Мать.

Димка сел обратно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Значит, Коля искал её. Приезжал через три года. А мать ничего не знала. Или знала? Та женщина, что письмо написала, его мать — она обманула. Обманула их обоих.

— А дальше? — спросил он хрипло. — Что с ним стало?

— А кто ж знает, — старик вздохнул. — Говорили, спился потом. Не выдержал, видно. Или может, на службе что. Не знаю. Давно дело было.

— Я слышал, погиб он, — вмешалась другая бабка. — Говорили, что в девяностые его убили. То ли пьяного, то ли за дело. Не помню уже.

Димка сидел и слушал, как сквозь вату. Кусочки мозаики складывались в страшную картину. Его отец, настоящий, не бросил мать. Он искал её. А она, обманутая злой женщиной, не знала. И всю жизнь носила в себе обиду, которая была ложью. И эту обиду передала ему. А он — Анне. Как наследство, как проклятие.

Он встал, извинился, вышел на лестницу. Сел на ступеньки, закурил. Руки тряслись так, что сигарета прыгала в пальцах.

Через полчаса он уже был у матери.

Тамара Павловна сидела в своей комнате, читала ту самую старую книгу, которую перечитывала уже сто раз. Увидела сына, его лицо, и отложила книгу.

— Что случилось? — спросила она тихо.

Димка сел напротив, положил на стол фотографию военного.

— Я был на поминках, — сказал он. — Сосед умер, тот, что на меня кричал тогда. Там старики рассказывали. Про Колю.

Мать побледнела.

— И что?

— Он искал тебя, мам. Через три года приезжал. Спрашивал. А ему сказали, что ты уехала, что вышла замуж, что ребёнка бросила. И он уехал. А потом спился и погиб.

Тамара Павловна закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Она плакала — впервые на глазах у сына так, навзрыд, не скрываясь.

— Я не знала, — прошептала она. — Клянусь тебе, я не знала. Я думала, он забыл, бросил. Я ждала год, два, три. А потом перестала.

— Тебе его мать письмо написала, — напомнил Димка. — Подделала, наверное. Или просто обманула. Чтобы ты не искала.

— Дура я, — мать вытирала слёзы, но они текли снова. — Дура старая. Всю жизнь на зле построила. И тебя научила.

Димка молчал. Он сидел и смотрел, как рушится мир его матери. Мир, который она строила тридцать пять лет на руинах своей любви. И ничего не мог поделать.

— Что теперь делать? — спросила она наконец.

— Не знаю, — честно ответил Димка. — Жить, наверное. По-новому.

— А Аня? — мать подняла глаза. — Ты с ней говорил?

— Говорил. Она развода хочет.

— Правильно, — мать кивнула. — Я бы тоже хотела, если б была на её месте.

Они помолчали. Где-то за стеной работал телевизор, хозяйка смотрела какой-то сериал. Обычная жизнь текла мимо.

— Мам, — сказал Димка. — Я поеду. Надо вещи забрать из квартиры. И с Аней поговорить ещё раз. Не чтобы вернуть, а чтобы... не знаю. Чтобы по-человечески попрощаться.

— Езжай, сынок, — мать кивнула. — И если что... передай ей, что я прощения прошу. За всё.

— Передам.

---

Он приехал к вечеру. Поднялся на лифте, достал новые ключи, открыл дверь. В квартире было тихо, пахло чем-то знакомым, домашним. На кухне горел свет.

Он прошёл в спальню, открыл шкаф. Его вещи ещё висели — куртка, пара рубашек, джинсы. Он начал собирать, аккуратно складывая в пакет. И вдруг услышал шаги.

Анна стояла в дверях. В домашнем халате, с мокрыми после душа волосами, уставшая, но спокойная.

— За вещами? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Думал, тебя нет.

— Пашку к маме отвезла. Вернулась только что.

Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в несколько шагов, которое казалось непреодолимым.

— Я на поминках был, — сказал Димка. — Сосед умер, с восьмого этажа.

— Знаю, — Анна кивнула. — Баба Шура сказала.

— Там старики рассказывали. Про моего отца. Настоящего.

Анна подняла брови, но ничего не сказала.

— Он не бросал мать, — продолжил Димка. — Он искал её. А мать его матери письмо подделала, чтобы они не встретились. И он через три года приезжал, спрашивал. А ему сказали, что она уехала, что ребёнка бросила. И он спился потом. И погиб.

— Жестоко, — тихо сказала Анна.

— Да, — согласился Димка. — И мать моя всю жизнь ненавидела всех из-за этого. И меня научила. И ты из-за этого страдала.

— Не только из-за этого, — Анна покачала головой. — Ты сам выбирал, как жить.

— Знаю, — он опустил голову. — Я не прошу прощения. Я просто хотел сказать, что понял. Поздно, но понял.

Анна молчала долго. Потом подошла к окну, посмотрела на вечерний город.

— Я подала на развод, — сказала она не оборачиваясь. — Документы уже в суде. Через месяц всё будет официально.

— Я знал, — кивнул Димка. — Я не против. Ты права.

— А ты что будешь делать?

— Не знаю. Работать. Жить. Может, к психологу схожу, как ты советовала. Разобраться в себе.

— Сходи, — она обернулась. — Это полезно.

Он собрал вещи, застегнул пакет. В прихожей остановился, обернулся. Анна стояла в дверях кухни и смотрела на него.

— Я буду приходить к Пашке, — сказал он. — Если ты разрешишь.

— Приходи, — разрешила она. — Только предупреждай заранее.

— Договорились.

Он вышел на лестницу, закрыл дверь. Постоял минуту, прислушиваясь. За дверью было тихо. Он спустился на лифте вниз и вышел из подъезда.

На улице темнело. Горели фонари, пахло весной, где-то лаяли собаки. Обычный вечер в обычном дворе.

И вдруг он увидел её.

Анна стояла на балконе, на девятом этаже. Смотрела вниз, на него. Он поднял голову, и их взгляды встретились.

Он не знал, что делать. Помахать? Крикнуть? Подняться обратно?

Анна смотрела долго, потом чуть заметно кивнула. Один раз. И ушла с балкона, закрыв за собой дверь.

Димка постоял ещё минуту, глядя на пустой балкон. Потом развернулся и пошёл к остановке.

Пакет с вещами был тяжёлым, но на душе стало чуть легче. Он не знал, что будет завтра, через месяц, через год. Но знал одно: он сделал первый шаг. Маленький, неуверенный, но первый.

В кармане куртки лежала брошь Анны, которую он так и не вернул. Он достал её, посмотрел на камень. При свете фонаря тот был красным, как кровь.

Завтра он придёт и отдаст. Лично. А там будь что будет.

---

Прошло ещё два месяца.

Димка сидел на скамейке в парке и смотрел, как Пашка катается с горки. Сын подрос, загорел, смеялся громко, запрокидывая голову. Рядом на скамейке сидела Анна, листала какую-то книгу.

Они встречались так по выходным — вместе водили Пашку в парк, в зоопарк, в кино на детские сеансы. Не как семья, а как двое людей, у которых общий ребёнок. Разговаривали мало, в основном о Пашке, о школе, о погоде. Но постепенно лёд таял.

— Мама сказала, чтобы я передал тебе спасибо, — сказал Димка, не глядя на Анну. — За то, что ты её не заявила тогда. За брошь.

— Не за что, — Анна пожала плечами. — Она сама настрадалась. Я не судья.

— Она уехала, кстати. В деревню, к дальней родственнице. Говорит, хочет тишины.

— Хорошо, — Анна кивнула. — Может, и правда лучше.

Пашка подбежал, запыхавшийся, с красными щеками.

— Пап, а пойдём мороженое купим? — крикнул он, дёргая Димку за рукав.

Димка посмотрел на Анну. Та чуть заметно улыбнулась.

— Идите, — разрешила она. — Только без меня, я на диете.

Они пошли к ларьку — Димка и Пашка, держась за руки. Сын что-то рассказывал про садик, про друзей, про новую игрушку. Димка слушал и улыбался.

У ларька он обернулся. Анна сидела на скамейке, смотрела на них, и в глазах её было что-то тёплое. Не любовь, нет. Но что-то похожее на надежду.

Он купил мороженое, и они пошли обратно. Солнце светило ярко, где-то пели птицы, и жизнь потихоньку налаживалась.

Не так, как он мечтал когда-то. По-другому. Но всё равно — налаживалась.

---

Вечером, когда они уже расходились, Анна вдруг остановила его у выхода из парка.

— Дима, — сказала она. — Ты изменился.

— Стараюсь, — ответил он.

— Я вижу, — она помолчала. — Я не знаю, что будет дальше. Но я рада, что ты есть у Пашки. Настоящий отец.

— Спасибо, — сказал он.

Они постояли минуту молча. Потом Анна взяла Пашку за руку и пошла к автобусной остановке. Димка смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

В кармане лежала брошь. Он так и не вернул её — всё не было подходящего момента. Достал, посмотрел. Камень в сумерках казался тёмным, почти чёрным.

— Верну завтра, — пообещал он себе. — Обязательно.

И пошёл домой.

---

Прошёл год.

Димка сидел в своей новой комнате — снимал квартиру с другом, нормальную, двушку. Работал уже не грузчиком, а наладчиком на том же заводе, выучился, получил разряд. Жизнь вошла в колею.

К Анне он ходил каждую неделю. Иногда забирал Пашку на выходные, иногда они втроём ходили в кино или в парк. Анна стала мягче, чаще улыбалась. Иногда они пили чай на её кухне, разговаривали о всякой ерунде. О прошлом не вспоминали.

В тот день он пришёл, как обычно. Пашка открыл дверь, повис на шее.

— Пап, а мама сказала, что мы можем вместе поехать на море летом! Все трое!

Димка замер. Посмотрел на Анну, которая вышла в коридор.

— Я подумала, — сказала она негромко. — Ты много работаешь, Пашке нужен отдых. И мне тоже. Если хочешь, конечно.

— Хочу, — ответил он сразу.

Она улыбнулась — впервые так, открыто, по-настоящему.

— Тогда решено.

Вечером, когда Пашка уснул, они сидели на кухне и пили чай. Димка достал брошь, положил на стол.

— Всё забывал вернуть, — сказал он. — Держи.

Анна взяла брошь, повертела в руках. Камень блеснул при свете лампы — то красным, то зелёным, как много лет назад.

— Оставь себе, — сказала она. — На память.

— О чём?

— О том, что было. И о том, что будет.

Он спрятал брошь в карман. И они долго сидели молча, глядя в окно на ночной город, каждый думая о своём.

А за окном светились огни, где-то лаяли собаки, и жизнь продолжалась. Обычная, сложная, но уже не такая одинокая.