Уважаемый читатель, сегодня выйдут первые 4 главы, далее будут выходить по одной, каждые 2 дня, всего глав 17. Так же скоро сможете прочесть всю книгу целиком на Литрес/аст Самиздат(пока автор и книга на модерации)
Глава 4. Оставь надежду всяк сюда входящий
Первый штурм всегда кажется праведным — неизбежным, как рассвет после бесконечной ночи.
Мы верили в расчёт, в подготовку, в силу построений. Мы думали, что если ударить достаточно чисто и сильно, Ад дрогнет, расколется, как хрупкий лёд под молотом судьбы. И он действительно дрогнул — но не от страха. От сладкого, почти эротического удовольствия, словно мы наконец-то коснулись его сердца, разбудив то, что спало веками в ожидании боли.
Когда артиллерия заговорила, небо над Вратами сжалось, как живое горло, задыхающееся от собственного гнева. Волны света бились о чёрный камень, и камень стонал — низко, гортанно, почти с наслаждением, как древний зверь, которого разбудили лаской клинка, обещающей смерть.
А потом они открылись.
Демоническая армия вышла не строем — она истекла, как гной из древней раны, пропитанной веками отчаяния. Рогатые колоссы в броне из костей и цепей шагали медленно, тяжко, как сама судьба, несущая в себе эхо всех падений человечества. Между ними кипела мелочь — визжащие, голодные стаи, готовые раствориться в смерти за один укус, за один миг чужой муки. Над ними кружили летучие — кожистые тени с глазами-безднами, полными вечного голода, где отражались все несбывшиеся мечты. Машины из плоти и ржавого железа изрыгали огонь, пахнущий сожжёнными надеждами, а их крюки вместо рук тянулись, как пальцы забытого бога. А позади, на бастионе, стоял Асмодей — красивый, как смерть в зеркале, с короной из застывшего пламени, танцующего в ритме его холодного дыхания.
Он не кричал. Просто смотрел — с холодной, почти отеческой жалостью, в которой сквозила вся горечь вечности. «Я знал, что вы придёте. И знаю, что уйдёте, оставив здесь часть себя навсегда».
«Вы пришли слишком рано», — сказал он тихо, и слова эхом разнеслись по полю, как шелест осенних листьев над могилами. «Первый круг не берут с наскока».
Мы всё равно пошли.
Белые крылья резали дым, чёрные мантии развевались над тускло светящимися доспехами. Ближний бой был плотным, почти интимным — мечи сходились с когтями, щиты ловили удары, от которых гнулась реальность, как тонкий лёд под ногами обречённого. Я видел, как мои солдаты падали — и вставали, когда ладони братьев ложились на раны, возвращая свет не как огонь, а как нежное напоминание о целостности, о той жизни, которая могла бы быть. Если ангела не убивали сразу, он вставал, словно смерть была лишь краткой тенью, переступив которую в полшага, но в глазах оставалась трещина — напоминание о цене.
Мы продвигались.
Медленно. Тяжело.
Каждый шаг стоил усилий, невидимых на картах — крови, слёз, осколков душ, которые не собрать заново. Каждый упавший брат оставлял в груди пустоту, эхом отдающуюся в сердцах остальных, напоминая: победа — это не триумф, а шрам на вечности, который никогда не заживает полностью.
И всё же мы дошли до Врат.
Я помню этот миг ясно, как рану, которая не кровоточит, но болит вечно. Камень был холодным, живым, пульсирующим под пальцами, как сердце, полное чужой тьмы. Я ударил щитом, вложив в удар не силу — намерение, чистое, как первый свет. Камень дрогнул. И тогда я почувствовал: тонкую, почти стыдливую трещину, бегущую по поверхности, как слеза по лицу, которое не плачет, но разрывается внутри.
Врата не сломались. Но они уступили — на миг, на вздох, полный горечи.
Я прибил щит к ним — не как оружие, а как клятву. Чёрное поле. Белая лапа медведя. Обещание, высеченное без слов, но с кровью в каждой линии.
Армия увидела. Кто-то закричал — не от радости, а от боли, смешанной с надеждой, которая жжёт, как огонь. Кто-то поднял меч, и в этом жесте была вся наша хрупкая вера — вера, которая вот-вот могла сломаться.
И именно тогда Ад ответил по-настоящему.
Из глубины вырвались древние твари — огромные, словно сама порода первого круга ожила, чтобы защитить своё чрево от вторжения. Магия сомкнулась, как капкан, зубья которого впиваются не в тело, а в душу, разрывая нити надежды. Наши барьеры рушились один за другим, треща, как сухие кости под молотом неизбежности. Даже доспехи Полураспада не везде выдерживали — металл гнулся, души внутри них стонали, как забытые в темноте.
Я посмотрел на ряды. Усталость перевешивала ярость, в глазах солдат мелькало не страх, а нечто хуже: осознание, что победа может стоить слишком дорого, оставив нас пустыми оболочками, недостойными того света, за который мы сражались, недостойными даже воспоминаний о нём.
«Отступаем», — сказал я.
Это было самое тяжёлое слово того дня — как нож, вонзённый в собственное сердце, поворачиваемый медленно, чтобы почувствовать каждую секунду агонии.
Мы отходили медленно, прикрывая друг друга, вытаскивая раненых, не бросая даже тени. Демоны не гнались далеко. Асмодей не спешил. Он знал: сегодня Ад устоял, но трещина в нём — как семя сомнения, которое прорастёт в наших сердцах, а не в его.
Когда мы вернулись в лагерь, тишина была почти осязаемой, как туман, пропитанный кровью и сожалением, — туман, в котором таятся призраки упавших.
Я посмотрел на Врата издалека.
Они стояли.
Но в них была трещина.
Маленькая. Почти незаметная.
И этого было достаточно, чтобы я знал: первый штурм мы проиграли.
Но теперь Ад тоже знал — его можно сломать, хотя цена за это может оказаться душой.
Ад не праздновал победу.
Он ждал, затаившись, как паук в паутине, плетущейся из теней и шёпотом.
Ночь в осадном лагере была тише, чем должна быть на войне. Не потому, что все спали — потому что слушали, затаив дыхание, ожидая удара, который неизбежен. Барьеры стояли, артиллерия была наведена, дозоры менялись точно по времени. Всё было правильно. И именно поэтому опасно — в тишине пряталась западня, как змея в траве.
Я вышел из шатра один — глупая привычка командующего, которому нужно видеть лагерь своими глазами, почувствовать его пульс, услышать дыхание армии, как своё собственное. Я прошёл между рядами, кивнул часовым, ощутил спокойную, усталую уверенность солдат, как эхо собственного сердца, полного трещин.
И в этот момент тишина сломалась.
Не взрывом.
Отсутствием.
Связь оборвалась сразу на нескольких уровнях. Не тревога — пустота. Барьеры не рухнули, они просто… замолчали, будто кто-то накрыл лагерь ладонью, гасящей звёзды, одну за другой.
«Засада», — сказал он внутри мгновенно.
Без паники. Без злорадства. Просто факт, холодный, как лезвие, приставленное к горлу.
Я не успел ответить — не успел даже подумать.
Из теней вышли демоны — не ордой, а отрядами, быстрыми, обученными, как тени, обученные убивать. Не тяжёлая пехота, не чудовища с рыком. Охотники — их броня была тёмной и тонкой, движения — почти ангельскими, пародией на нашу грацию, извращённой в насмешку. Они били точно: по узлам барьеров, по командирам, по связистам, разрезая армию на куски, как хирург режет тело, не торопясь, с наслаждением от точности.
Лагерь вспыхнул хаосом — крики, вспышки света, скрежет металла. Я увидел, как один из моих лейтенантов падает, пронзённый чёрным клинком, который не режет плоть, а высасывает свет из души. Я поднял щит, отдал приказы — «Держать строй! Защищать барьеры!» — но они уже были вокруг меня. Когти сомкнулись на крыльях, магические сети опутали тело, холодные, как лёд из Чистилища. Я боролся — мечом, светом, волей — но их было слишком много, слишком хитро. Удар пришёл снизу — магический, холодный, будто меня выдернули из собственного тела, оставив душу висеть в пустоте, беспомощной, как лист в буре.
Я упал.
Крылья не раскрылись, прижатые сетями. Свет не ответил, угасая, как далёкая звезда на краю мироздания. Меня связали быстро. Цепи были не металлические — живые, чёрные вены, пульсирующие украденным светом. Они не жгли. Они пили — каждое сердцебиение, каждый вдох, каждый осколок воли уходил в них, питая нечто глубже, старше, чем сама тьма.
Меня тащили.
Не грубо. Методично. Как образец несут на вскрытие, с холодной заботой, чтобы не повредить ценный трофей. Охотники двигались в абсолютной тишине. Без криков, без насмешек. Только мягкий скрежет когтей по камню и низкий гул цепей, пьющих меня, как вино из разбитого сосуда. Я видел, как лагерь удаляется — вспышки боёв, крики моих солдат, которые пытаются прорваться, но их отрезают, одного за другим. Один ангел — молодой, с глазами полными веры — рванулся ко мне, но чёрный клинок пронзил его грудь, и он упал, свет угасая в его крыльях. Я крикнул — «Нет!» — но голос утонул в тишине, поглощённый магией.
Мы спускались.
Слой за слоем.
Первый круг сменился вторым, второй — третьим. С каждым уровнем воздух становился тяжелее, слаще, интимнее — будто сам Ад вдыхал меня, шепча приветствия в ухо, обещая муки, полные ласки.
Я не сопротивлялся.
Пока.
Он внутри был тих — неестественно тих. Не боялся. Рассчитывал, как паук, плетущий сеть в темноте, ожидая момента
«Они хотят твоё имя, — сказал он наконец. — Не чтобы произнести. Чтобы стереть, как след на песке, смытый волной забвения».
Я не ответил. Не было нужды. Он знал, что я понимаю — это не плен, а казнь души, медленная, как осень, уносящая листья один за другим.
Мы остановились.
Огромная камера — стены из живого обсидиана, дышащие медленно, как лёгкие гиганта, полного чужих мук. Потолок терялся в красном мареве, где плясали тени забытых, шепчущих проклятия. В центре — одинокое кресло. Не трон. Стол хирурга. Те же чёрные вены-ремни, ждущие плоти, дрожащие от голода. Над ним — зеркало размером с дом, но отражение было неправильным: оно показывало меня не таким, каким я был сейчас, а чистым светом, нетронутым, как в начале времён, до всех войн, до всех потерь.
Меня положили.
Цепи вросли в стол, слились с ним. Я почувствовал, как крылья прижаты — не сломаны, а аккуратно сложены с хирургической точностью, чтобы не повредить экспонат, чтобы мука была чистой.
И тогда он вошёл.
Не Асмодей.
Другой.
Высокий, худой, в одеждах цвета засохшей крови, пропитанных эхом чужих слёз. Лицо человеческое — слишком человеческое, с глазами цвета старого золота, где таилась вечная усталость, полная чужих грехов. Он двигался без спешки, как врач, у которого вся вечность впереди, и каждый шаг — шаг к неизбежному концу.
«Ты — последний якорь, — сказал он тихо, и голос был как шорох страниц в книге судеб, где все имена уже стёрты. — Последняя нить, связывающая Небо с тем, чем оно было когда-то, до падений».
Он коснулся моего лба двумя пальцами.
Холод. Не жгучий. Просто… пустой, как бездна, где нет даже эха, только тишина, ждущая, чтобы поглотить.
«Я не убью тебя, — продолжил он. — Я расплету тебя. По кусочку. Пока не останется ничего, что помнит, зачем ты сражался, зачем жил».
Он наклонился ближе, дыхание пахло пылью забытых имён, пылью, которая когда-то была душами.
«Назови своё имя. Добровольно. Будет быстрее».
Я посмотрел ему в глаза — в эти золотые озёра, полные отражений чужих падений, чужих слёз.
И улыбнулся — горько, как улыбка перед концом, полный сомнений.
«Ты уже знаешь его, — сказал я. — Просто не можешь произнести, не сломав себя, как сломал других».
Его улыбка не дрогнула, но в глазах мелькнула тень — первая трещина в броне, как в моём щите у Врат.
«Тогда сделаем это долгим способом».
Он начал.
Не с боли.
С памяти — самой нежной, самой хрупкой части души, той, что держит нас целыми.
Он тянул образы из меня медленно, нежно, как снимают кожу с живого, слой за слоем, чтобы почувствовать каждый нерв.
Сначала — первое командование. Я вижу лица ангелов, смотрящих на меня с верой, с любовью, с надеждой, которая жжёт, как огонь в темноте. Я слышу свой голос, который говорит: «Мы не отступим», полный силы, полной уверенности. А потом — тишина. Он вытягивает цвет из их глаз — они блекнут, становятся серыми, как старые фотографии, брошенные в дождь, размытые до неузнаваемости. Звук из их голосов уходит, оставляя только эхо, далёкое, как шепот ветра в пустыне. Тепло из их улыбок тает, и я чувствую, как внутри меня что-то рвётся — не тело, а душа, лишающаяся опоры.
Дальше — первая победа. Радость, которая когда-то пела в груди, как хор сфер, полный триумфа, полного света. Теперь она тает, словно воск свечи под дыханием тьмы. Я чувствую, как из меня вынимают этот свет, оставляя только холодный воск воспоминания, бесцветный, бесформенный, и в груди разрастается пустота, как дыра в сердце, через которую уходит вся жизнь.
Потом — первый павший брат. Его имя я носил в сердце, как талисман, как напоминание о цене. Его крыло, сломанное в моей руке, ещё теплое от света. Его последние слова: «Я горжусь тобой», полные доверия, полные жертвы. Он вытягивает это слово за словом, пока не остаётся только пустой звук, как эхо в пустом зале, где никого нет. Я вижу его лицо — оно угасает, черты размываются, и внутри меня крик — тихий, внутренний, потому что потерять брата заново — это хуже смерти, это утрата смысла.
Он шёл глубже, не торопясь, как река, подмывающая берег, пока всё не рухнет.
Мои первые сомнения — те ночи, когда я стоял один, глядя на звёзды, и спрашивал: «Стоит ли это всего? Сколько ещё душ мы потеряем?» Он вытягивает их, и сомнения становятся пустотой, но не облегчением — они оставляют дыру, где раньше была сила.
Мои первые слёзы, пролитые втайне от армии, когда я хоронил друзей, шепча: «Простите меня». Он берёт их, и слёзы высыхают, оставляя соль на душе, жгущую, но бесполезную.
Мои моменты слабости — когда я хотел отступить, но не мог, потому что армия смотрела на меня. Он вытягивает их, и слабость становится ничем, но в этом ничто — трагедия, потому что без слабости нет силы.
А потом он дошёл до самого сокровенного, до того, что болело сильнее всего.
Девочка на асфальте. Её огромные глаза, полные ужаса, который я не смог стереть, не смог остановить. Её косички, заляпанные сажей, её последний вздох, который эхом отдаётся во мне. Я вижу, как он вытягивает из меня её страх — и в этот миг я кричу внутри себя, потому что это была не её боль. Это была моя вина, моя неудача, моя трещина. Он тянет, и образ блекнет, но боль остаётся — острее, потому что теперь она без лица, без имени, просто пустота, полная сожаления.
Затем — сплав. Момент, когда мы столкнулись с ним — с тьмой внутри. Когда две звезды ударились и вместо взрыва стали одним металлом, но с трещинами. Он видит это и замирает, пальцы дрожат.
«Ты носишь его в себе… и не сошёл с ума», — шепчет он, голос полный ужаса и любопытства.
Его пальцы дрожат сильнее.
Вот он видит наши разговоры в голове — тихие, полные напряжения. Наши первые договорённости, когда я держал руль, а он шептал из тени. Наши первые общие победы, где его тьма помогала, но я не доверял полностью. Наши тихие ночи, когда мы просто молчали вместе — два голоса в одной голове, которые впервые не рвали друг друга, но и не сливались.
Он видит, как мы стали партнёрами — не полностью, с сомнениями, с цепями внутри.
И впервые в его золотых глазах вспыхивает настоящий ужас, как молния в ночи.
«Ты… стал человеком», — шепчет он, и в голосе — жалость, смешанная с отвращением.
Он отступает.
Зеркало над нами показывает нас обоих — серебряного и чёрного, сплетённых у сердца, у горла, у позвоночника. Дышащих в унисон. Не борющихся. Но и не единых — с трещинами, с сомнениями.
«Ты больше не чист, — шепчет он. — И поэтому… больше не нужен».
Цепи сжимаются.
Не чтобы удерживать.
Чтобы раздавить, стереть это невозможное равновесие, эту хрупкую связь.
Но в этот миг что-то шевельнулось внутри меня.
Не свет. Не тьма. Шаг — маленький, полный сомнений.
Он — тот, кто внутри — заговорил впервые с момента пленения.
«Дай мне помочь. Только на миг».
Это было не просьбой.
Это было предложением — признанием, что мы уже не враги, но и не одно.
Я колебался. Сомнения жгли — отпустить его, значит рискнуть всем, потерять контроль, стать тем, кем я боялся стать. Никто не отпустил — я не отпустил полностью, только позволил шаг, только миг, полный трепета.
Я сделал шаг — не полный сплав, а прикосновение, как пальцы, сжимающие чужую руку в темноте.
Крылья дрогнули — серебряные с лёгкой чёрной прожилкой, на миг. Глаза вспыхнули — один золотом, но только на секунду.
Цепи задрожали, не в силах удержать этот шаг.
Улыбка врача застыла, превращаясь в маску ужаса.
И тогда цепи начали трескаться.
Не огнём.
Противоречием — свет и тьма хлынули сквозь них на миг, несовместимые, но связанные сомнением, непримиримые, как любовь и ненависть в одном сердце.
Чёрные вены не смогли удержать этот шаг — они треснули, разорвались на куски, осыпаясь пеплом, полным несбывшихся мук.
Я поднялся со стола — шатаясь, полный сомнений.
Крылья — всё ещё белые, но с тенью. Глаза — серебряные, но с золотым отблеском.
Врач отступил.
Впервые — страх, чистый, как слеза, полная отчаяния.
«Ты не можешь—»
Я не дал ему договорить.
Поднял руку.
Не для удара. Для слова — одного, древнего, как сама балка миров. Но не своего имени — я не назвал его, не отпустил эту тайну, держа её внутри, как последнюю опору. Слово, полное света и тени.
Камера задрожала. Зеркало треснуло — осколки, полные отражений наших душ, осыпались дождём, режущим, как воспоминания. Врач закричал — не от боли. От узнавания, от понимания, что увидел шаг, который разрывает его собственную сущность. И в этот миг я понял: они не захватили меня, чтобы стереть. Они захватили, чтобы заставить сделать этот шаг — стать ближе к тому, кем я всегда отказывался быть, но теперь сомневаюсь. Целым? Нет. Ещё нет. Лишь шагом ближе — с сомнениями, полными трагедии.
Я шагнул к нему. Он попытался бежать — спотыкаясь, как смертный, полный ужаса. Я не преследовал. Просто сказал, тихо, как приговор, полный горечи: «Ты хотел мою душу». «Теперь она жжёт тебя изнутри».
И камера начала рушиться. Не от силы. От невозможности — стены не могли удержать этот шаг, эту хрупкую связь, полную сомнений.
Но прежде чем всё рухнуло, дверь камеры распахнулась — не от магии, а от грубой, живой, звериной силы. Той фигуры, ворвавшейся внутрь.
В проёме стоял он. Огромный орк, почти под потолок, зелёная кожа в старых и свежих шрамах, как карта выжженного мира. Два тяжёлых топора за спиной, на поясе — связки динамита, самодельные осколочные гранаты, мины с ржавыми шипами, флаконы с алхимическим огнём, которые он умеет делать из ничего. Лук из чёрного дерева на плече, а вокруг него — шестеро волков. Глаза горят жёлтым, шерсть вздыблена, клыки обнажены, но они не рычат на меня — они ждут приказа хозяина.
Загож.
Он шагнул внутрь, пол задрожал. Волки рассыпались полукругом, прикрывая фланги стаей на охоте. Врач в засохшей крови отступил — даже он понял, что перед ним не просто пленник, а нечто иное, пропитанное порохом и ненавистью.
Орк посмотрел на меня долго, тяжело, без страха и без жалости. Только узнавание — глубокое, как шрам через всё лицо.
«Брат, — прогремел он низко, гортанно. — Я пришёл. Но не только за тобой».
Цепи на мне ещё дымились, но я уже стоял. Шаг, который я сделал внутри себя, всё ещё отзывался дрожью в костях.
Загож поднял руку — огромную, покрытую ожогами от собственного же огня. Самый крупный волк — седой, со шрамом через глаз — подошёл и ткнулся носом в его ладонь. Орк погладил его почти нежно, а потом заговорил — грубо, но каждое слово падало, как камень в тишине.
«Я — Загож. Последний из своего рода. С мира, который демоны сожрали раньше, чем ваш. Они пришли, когда я был ещё ребёнком. Пропитали всё — землю, воздух, кровь. Мой народ погиб в первой волне. Я выжил».
Он замолчал. Один из волков — худой, чёрный, как ночь — тихо заскулил, будто вспомнил что-то своё.
«У меня была стая. Не просто звери. Семья. Шестеро. Первый — Старый Клык. Нашёл меня в руинах, когда я был щенком без имени. Научил охотиться, когда я не умел даже встать. Умер, прикрывая меня от огненного демона. Его шкура до сих пор на моём плаще. Второй — Стрела. Самый быстрый. Всегда бежит впереди, всегда возвращается первым. Никогда не оставляет спину открытой. Третья — Кровавый Зев. Самка. Рвала демонов зубами, когда я был слишком мал, чтобы держать топор. Её рык до сих пор звучит во сне. Четвёртый — Гром. Шерсть как уголь, голос громче моего. Когда он рычал — даже легионы замирали. Пятый — Огонь. Глаза как раскалённые угли. Он не просто кусал — он жег взглядом. Последний, кого я видел перед тем, как портал закрылся. Шестой — Брат. Самый младший. Самый верный. Он родился уже в аду. Никогда не знал другого мира. Но он смотрит на меня так, будто я — весь его мир».
Загож опустил голову. Волки придвинулись ближе, прижались боками к его ногам.
«Мы выживали вместе. В пепле. В крови. В скверне. Я стал мастером того, что ломает. Динамит. Гранаты из осколочного железа. Мины, которые взрываются через три секунды после шага. Ловушки в узких проходах, где один орк и шесть волков могут остановить целый отряд. Я не воин чести. Я — диверсант. Я взрываю то, что нельзя сломать мечом. Засады в темноте, где враг даже не понимает, откуда пришла смерть. Я выжил. Но цена… цена была высокой».
Он похлопал по поясу — связки динамита тихо звякнули, как обещание грома.
«А потом пришёл голос. Не демон. Не свет. Что-то среднее. Сказал: "Иди со мной". Я пошёл. Потому что брат не оставляет брата. Даже если брат — это ты, с твоей тенью внутри».
Он посмотрел на меня прямо — глаза жёлтые, как у волков.
«Один мир в беде. Скверна прорывается. Порталы открываются. Демоны лезут, как тараканы из трещин. Но теперь они знают о тебе. О сплаве. О шаге, который ты сделал. Они хотят тебя. Хотят сломать. А я… я хочу, чтобы ты пошёл со мной. Помог. Потому что один я не справлюсь. А с тобой… с тобой и с твоей тенью внутри… мы можем разорвать их всех. Взрывать их порталы. Устраивать засады. Рвать на куски».
Один из волков — Огонь — поднял голову и тихо завыл. Не угроза. Плач. Плач по потерянному миру.
Я посмотрел на Загожа. На его шрамы. На волков. На динамит на поясе. На цепи, которые всё ещё дымились на моих запястьях.
Внутри меня — он — молчал. Не давил. Ждал. Как всегда, когда я сам должен был сделать выбор.
Я кивнул. Один раз. Коротко.
«Идём».
Загож оскалился — не улыбка, а звериный оскал облегчения и ярости одновременно.
«Тогда держись, брат. Потому что дорога будет длинной. Кровавой».
Он повернулся к выходу. Волки двинулись следом — тенью, стаей, семь теней в одном ритме. Динамит тихо позвякивал на поясе, как предвестник взрыва.
Я пошёл за ними. Сквозь падающий камень. Сквозь огонь. Сквозь тишину, в которой ещё эхом отдавался мой неоконченный шаг.
И впервые за долгое время я почувствовал, что не один.
Мы вернулись в лагерь не как победители, а как те, кого едва не сломали, но не сломали окончательно.
Сначала нас увидели дозорные. Один из них — молодой ангел с крыльями ещё не полностью оперившимися — замер, потом закричал так, что эхо разнеслось по всему лагерю:
«Он жив! Командующий вернулся!»
И лагерь взорвался. Ликованием.
Ангелы высыпали из шатров, из-под куполов защиты, с баррикад. Кто-то бросил копьё, кто-то упал на колени, кто-то просто стоял и плакал — тихо, по-ангельски, без звука, но слёзы светились, как капли расплавленного серебра. Они бежали к нам — ко мне, к Загожу, к стае волков, которая шла за ним, как тень за луной.
Я увидел Уриэля и Габриэля — они шли навстречу, плечом к плечу.
Уриэль — высокий, суровый, с лицом, высеченным из камня. Его доспехи Полураспада покрыты свежими вмятинами, на крыльях — чёрные подпалины от адского пламени. Он ведёт правый фланг — тот, где всегда самая тяжёлая сеча, где нужно держать строй до последнего вздоха.
Габриэль — ярче, быстрее, с глазами, в которых вечно пляшет огонь. Левый фланг — его. Там, где нужно не просто стоять, а рвать, маневрировать, бить в незащищённое. Он всегда был моим левым крылом — тем, что бьёт первым и уходит последним.
Мы встретились посреди лагеря. Уриэль первым опустился на одно колено. Габриэль остался стоять, но его крылья дрогнули — выдавая то, что он не скажет вслух.
«Мы думали, тебя уже нет», — сказал Уриэль тихо.
«Я думал то же самое», — ответил ему.
Загож молча кивнул — коротко, по-орочьи.
Мы ушли в главный шатёр. Там, под куполом света, собрались только мы четверо.
Уриэль заговорил первым. Голос тяжёлый, как молот.
«Эта осада бесполезна. Мы гробим души. Каждое падение — это брат, который уже не встанет. Мы не берём Врата. Мы только кормим Ад. Он питается нашей болью, нашей верой, нашим упрямством. Может, пора отступить. Сохранить то, что осталось».
Тишина повисла, как перед взрывом.
Габриэль рассмеялся — резко, зло.
«Отступить? Ты серьёзно, Уриэль? Ты, который всегда говорил: "Держать, пока не сломается всё или мы"? А теперь вдруг стал считать потери? Может, тебе просто страшно? Страшно увидеть, что свет не всегда побеждает тьму? Но иногда мы просто умираем — красиво, бессмысленно, по-твоему "правильно"?»
Уриэль повернулся к нему медленно. Глаза — как два раскалённых угля.
«Я не боюсь смерти, Габриэль. Я боюсь, что мы потеряем смысл. Что станем такими же, как они — упрямыми машинами разрушения, только в белых доспехах».
Габриэль шагнул ближе.
«Тогда уходи. Возьми свой правый фланг и уходи. А мы с центром и левым останемся. Потому что, если мы отступим сейчас — после всего, что потеряли, — это будет не поражение. Это будет предательство».
Я поднял руку. Они замолчали.
«Никто не уйдёт. Мы не отступим. Но и не будем биться лбами о Врата вечно. У нас есть тот, кто может их открыть не силой, а хитростью».
Все посмотрели на Загожа.
Орк сидел на корточках у входа в шатёр — слишком большой для стула. Волки лежали вокруг него. На поясе тихо позвякивал динамит.
«Я могу, — сказал он просто. — Не ломать. Обмануть. Заложить заряды в трещину, которую ты оставил. Поджечь так, чтобы Врата подумали — это их собственная магия вышла из-под контроля. Они откроются сами. Чтобы выпустить нас — или чтобы нас проглотить. Но в любом случае — откроются».
Уриэль нахмурился.
«А если они не откроются? Если это ловушка?»
Загож оскалился.
«Тогда взорвём их к чертям. У меня хватит динамита, чтобы первый круг превратить в кратер. А дальше… дальше уже твоя очередь, крылатый».
Габриэль хлопнул в ладоши.
«Вот это план. Я веду левый. Ударю первым, отвлеку. Уриэль — правый, держишь строй. Командующий — центр, идёт прямо на Асмодея. А Загож с волками — в трещину, с бомбами».
Я кивнул.
«Так и сделаем. Завтра на рассвете».
Мы вышли из шатра.
Ночь была тихой. Только волки тихо рычали во сне. Только динамит тихо позвякивал на поясе орка.
А на рассвете началось.
Загож ушёл в тень — с шестью волками и сумкой, полной смерти. Мы ждали сигнала.
Сигнал пришёл — громкий, оглушительный. Взрыв в основании Врат. Трещина, которую я оставил, вспыхнула, разошлась. Камень застонал. Врата дрогнули — и начали открываться.
Мы ударили.
Я в центре. Уриэль справа — тяжёлый, непробиваемый. Габриэль слева — молния в белом.
А впереди — Асмодей.
Он стоял на бастионе. Один. Без армии. Только корона из застывшего пламени и улыбка, от которой холодело даже в аду.
«Ты пришёл за мной», — сказал он.
«Нет, — ответил я. — За теми, кого ты держишь».
Мы сошлись.
Не словами. Мечами. Светом. Тенью.
Я бил первым. Он уклонялся — красиво, как танцор. Но я чувствовал: он ждёт. Ждёт момента, когда я сломаюсь.
А потом я сделал то, чего он не ждал.
Я отступил на шаг.
И позвал его.
«Ты боишься не меня. Ты боишься того, что я не чист. Что я уже не ангел. И поэтому ты не можешь меня сломать так, как ломаешь других».
Его улыбка дрогнула.
Я выпустил демоническую сущность наружу, сокрушил Асмодея огромными когтями. С большим трудом мне стоило вернуть тело назад, так как Возмездие (так попросил демон себя называть) хотел быть главным в нашем дуэте до окончания битвы.
Асмодей лежал пред моими ногами и молил о пощаде.
И в этот миг Врата открылись полностью.
Из первого круга хлынули души — серые, измученные, но живые. Они поднимались — медленно, как дым от костра. Некоторые падали на колени. Некоторые просто смотрели в небо — впервые за вечность.
Асмодей зарычал, собравшись с силами, попытался ударить меня в спину.
Но было поздно.
Я шагнул вперёд, в портал второго круга.
Асмодей был помещён в железную клетку на первом круге.
Души первого круга уходили вверх — к суду Господню.
Часть из них — многие — светлели на глазах. Их грехи таяли, как лёд под солнцем. Прощение приходило не как гром, а как тихий вздох облегчения.
Я смотрел на это.
И чувствовал: мы не победили. Мы только открыли дверь.
Но этого было достаточно.
На сегодня.
Загож вышел из тени — весь в копоти, но живой. Волки шли за ним — усталые, но гордые.
«Готов к отправке на Землю?» — спросил он.
Я задал вопрос.
«Как я брошу войско?»
Загож ответил:
«Тебе нужно лишь заснуть, ты очутишься где нужно нам. Но также ты и тут продолжишь свой путь по кругам ада».
Я кивнул.
«За дело».
#тёмноефэнтези #grimdark #антигерой #апокалипсис #ангелыидемоны