Уважаемый читатель, сегодня выйдут первые 4 главы, далее будут выходить по одной, каждые 2 дня, всего глав 17. Так же скоро сможете прочесть всю книгу целиком на Литрес/аст Самиздат(пока автор и книга на модерации)
Глава 2. Сплав душ
Я очнулся на холодном асфальте — резко, с хрипом, словно меня выдернули из горящего здания за волосы и швырнули на бетон.
Ни стеклянного неба. Ни порталов. Ни хора голосов, разрывающих душу. Над головой — обычное, равнодушное небо, бледное, с белой полосой самолёта. Где-то хлопнула дверь, кто-то выругался матом, из окна лилась дешёвая попса. Жизнь текла своим мелким, упрямым руслом.
Наш мир.
Я сел, хватая ртом воздух, и тут же почувствовал — я не один. Внутри черепа поселился второй пульс — медленный, тяжёлый, чужой.
Экзорцизм сработал. Но не по канону.
Архидемона вырвало из его царства, оборвало якоря, швырнуло прочь от трона и легионов. Он был изгнан. Разбит. Но в миг, когда он произнёс моё истинное имя, случилось то, о чём не предупреждают ни в Раю, ни в Аду.
Истинное имя — это не звук. Это координата. Нас обоих выбросило в одну точку пространства-времени. В одно тело.
Столкновение душ на такой скорости — не путешествие. Это слияние двух звёзд, которое не рождает сверхновую, а сплавляет их в нечто безымянное. Мы горели. Свет и тьма плавились, теряли очертания, пока не превратились в единый металл — не союз, а неразделимость.
Я остался за штурвалом. Я дышал. Двигал руками. Смотрел глазами.
Он стал вторым голосом. Мыслями под моими мыслями. Тенью за затылком. Постоянным, медленным давлением внутри черепа — словно чьи-то пальцы постепенно сжимаются на горле, но пока не душат.
Я встал, пошатываясь, и пошёл — просто чтобы не стоять. Люди обходили меня, избегая взгляда. Для них я был очередным странным типом. Для себя — обломком войны, занесённым в мир, который даже не подозревал о ней.
«Они живы, — произнёс он внутри, почти с любопытством, почти с нежностью. — Посмотри, сколько их. Сколько хрупких, ломающихся мест. Сколько боли, которую можно выпить одним глотком».
Я сжал зубы до ломоты в висках.
«Мы не будем этого делать».
Сухой смешок — уже без прежней злобы.
«Ты всегда так говорил. И всегда проливал больше крови, чем я. Только теперь ты делаешь это… аккуратнее. О, герой с чистыми руками! А помнишь, как ты разорвал того папашу на части? "Ради необходимости", да? Как мило.»
Я остановился у витрины. В отражении — обычное лицо: усталое, человеческое, без нимба и рогов. Только глаза — слишком старые для тридцати с небольшим.
Светлая часть меня дрожала — не от страха, а от невыносимой ответственности. Здесь каждая жизнь была настоящей. Не символом. Не фигурой в космическом уравнении. Здесь нельзя было «спасти мир ценой одного города». Здесь можно было только чтить каждое дыхание — или предать себя до конца.
«Здесь никто не заслуживает ада», — сказал я вслух, зная, что он слышит.
Ответ пришёл холодно, но уже с усталой трещиной:
«Кроме тех, кто его строит — медленно, день за днём, с улыбкой и бумагами».
«Я чувствую их. Медленных палачей. Тех, кто ломает других годами — тихо, аккуратно, с любовью в голосе. Дай мне хотя бы одного».
Я ощутил, как он тянет — не тело, а волю. Пальцы внутри черепа проверяют, насколько крепко я держу руль.
Я сел на скамейку и закрыл глаза.
«Послушай, — прошептал я внутрь. — Мы не выживем, если будем рвать в разные стороны. Ты это знаешь. Я знаю. Давай хотя бы попробуем… не убивать друг друга сразу».
Тишина тянулась невыносимо долго.
Потом — не ярость. Не насмешка. Усталость. Глубокая, почти человеческая.
«Я создан, чтобы разрушать, — сказал он тихо. — Ты — чтобы сдерживать. В том пламени мы стали одним. Но я всё ещё здесь. И я хочу существовать. Даже так… в твоей голове, в твоих руках, в твоём дыхании».
Это было страшнее любой угрозы. Потому что это была правда.
Я вдохнул до боли в рёбрах.
«Тогда договоримся.
Первое: ты не берёшь тело без моего согласия. Второе: ты говоришь — я слушаю. Даже если мне тошно. Третье: никакой смерти ради удовольствия».
Короткая пауза. Потом — почти мягко:
«А ради необходимости?»
Я посмотрел на свои руки — обычные, с мозолями от меча, которого здесь нет.
«Тогда решаем вместе. Оба. Без обмана».
Мир продолжал дышать. Подъехал автобус. Ребёнок засмеялся за углом. Кто-то тихо плакал в телефон. Никаких знамений. Никакой музыки сфер.
И я понял: моё место теперь — между.
Между светом, который чтит каждую жизнь — даже самую сломанную, самую виноватую. И тьмой, которая видит, где эту жизнь ломают — и уже не может просто смотреть.
Если я оступлюсь — он возьмёт тело. Я чувствовал его жажду — терпеливую, расчётливую, как нож под подушкой любимого человека.
Но пока…
Мы шли вместе.
По обыкновенному миру.
И ад — впервые за вечность — молчал.
Память возвращалась рваными клочьями, как старые письма, которые кто-то годами прятал от света и теперь разрывает на куски.
Запах дешёвого кофе из автомата. Скрип офисного кресла. Привычка проверять карманы перед выходом. Лица свидетелей, которые уже ничего не ждут. Это тело жило своей жизнью задолго до меня — и я просто вошёл в неё, как в чужую куртку, пропитанную чужим потом и чужой кровью. Оказалось, она сидит идеально.
Я был детективом. Не героем. Не мстителем. Просто следователем по тяжким в одном из тех городов, где счастливый конец — это когда труп хотя бы опознали.
«Удобно, — заметил он с лёгкой, почти ласковой иронией. — Тебе досталась голова, а мне — вся грязь, в которую эта голова ныряет каждый день».
Я промолчал. Он был прав.
Первое дело пришло на третий день.
Женщина. Тридцать два. Съёмная однушка. Без взлома. Без борьбы. Всё слишком аккуратно. Слишком… бережно.
Я стоял над телом и не мог дышать.
Он проснулся мгновенно — весь, до последней капли тьмы.
«Он не торопился, — сказал он без эмоций, но с каким-то жутким, почти нежным интересом. — Он не хотел, чтобы она мучилась. Он хотел, чтобы она успела понять. Кто. И почему именно она».
Я смотрел на неё — на застывшее лицо, на руки, сложенные почти молитвенно. И внутри что-то треснуло.
Следы были не в ранах. В мелочах. Чашка сдвинута на два сантиметра. Окно приоткрыто — не для воздуха, а чтобы выветрить запах её ужаса. Он задерживался. Он хотел, чтобы всё было правильно.
«Он знал её, — продолжил он. — И он хотел, чтобы в последнюю секунду она узнала его. По-настоящему».
Я выдохнул, как будто меня ударили под дых.
«Только факты. Без твоих… поэзий».
«Факты кричат громче, когда ты слышишь страх, — ответил он спокойно. — А я слышу».
И я… сдался.
Не ему. Себе. Перестал сопротивляться и просто впустил то, что он видел. Не чувства. Намерения. В комнате всё ещё висело эхо выбора — короткого, холодного, почти любовного.
«Он вернётся», — сказал я вслух.
Коллега посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
«С чего ты взял?»
Я не ответил. Я уже знал.
Он вернулся через четыре дня. Другая женщина. Та же нежность в жестокости. Тот же почерк, который видели только мы.
«Он не просто убивает, — сказал он с каким-то болезненным восхищением. — Он доказывает себе, что может. Что он — маленький бог в маленькой комнате».
Я заперся в кабинете, положил ладони на стол, как будто хотел придавить себя к реальности.
«Ты помогаешь, — сказал я внутрь. — Но ты не ведёшь».
«Пока», — ответил он честно.
Мы работали вместе.
Я — протоколами, логикой, памятью этого тела. Он — трещинами в человеческих душах, местами, где совесть истончилась до паутины.
Он подсказывал не словами — ощущениями. Я проверял камеры, звонки, маршруты. Он указывал на тех, кто отвечал «слишком ровно».
На шестой день я знал имя. На седьмой — адрес.
Мы взяли его тихо. Он сидел в комнате допросов и пытался улыбаться — той самой улыбкой.
«Вы ничего не докажете».
«Нет, — ответил я тихо. — Но я пойму».
И понял.
Он сломался не от давления. От моего взгляда. Я смотрел — и видел всё. Каждую ложь. Каждую секунду, когда он чувствовал себя богом. Каждую слезу, которую он слизывал с их лиц.
Когда всё кончилось, я вышел на улицу. Вечер. Город горел огнями.
«Признай, — сказал он. — Без меня ты бы плёлся месяцами».
«Да, — ответил я. — Но без меня ты бы разорвал его на части. Медленно. С наслаждением».
Он усмехнулся — почти без яда.
«Я всё ещё хочу».
«Я знаю».
Я шёл по тротуару, чувствуя, как внутри держится что-то хрупкое, готовое разлететься от одного неверного вдоха.
Мы не стали друзьями. Мы стали оружием, которое нельзя выпускать из рук.
Детектив с демоном внутри. Демон, закованный в чужую совесть.
Компромисс.
Временный.
Но с каждым делом он становился всё менее временным.
А потом пришло то дело.
Дождь. Старый район. Девочки. Семь-восемь лет. Глаза выжжены изнутри. Тела целые снаружи — но внутри пустота. Как будто душу вытянули через соломинку, оставив только оболочку.
Первая жертва напомнила мне о той девочке из костра — из самого начала. Те же огромные глаза. Те же косички. Только теперь она была мертва по-настоящему.
Мы приехали под ливень. Квартира пахла плесенью и смертью. Маленькое тело в белом платье, заляпанном чёрной сажей. Глазницы пустые, но в них ещё дымилась сера.
Он зарычал внутри: «Это не просто убийство. Это приглашение. Нас зовут».
На стене — корявые латинские буквы: Vade retro, satana.
«Иди прочь, сатана», — прочитал я про себя.
Он засмеялся — коротко, горько.
«Поздно. Я уже здесь».
Расследование шло слишком гладко. Как будто нас вели за руку. Склад на окраине — бывшая церковь, теперь помойка для душ.
Мы вошли ночью.
В центре — мужчина. Обычный. Рваная куртка. Глаза чёрные. В руках нож с текущими рунами. Вокруг — ещё две девочки. Живые. Привязанные. С кляпами. Их глаза смотрели на меня — как на последнего, кто может их спасти.
«Ты пришёл, — сказал он не своим голосом. — Я знал. Я звал».
Демон внутри узнал: «Это не человек. Оболочка. Скверна взрослая. Он убивал своих дочерей, чтобы вытащить нас. Чтобы получить то же, что у нас».
«Дай мне свою тьму», — прошипел он.
Он бросился.
Я выстрелил. Серебро зашипело в плече. Он не упал.
Девочки закричали — сквозь кляпы, приглушённо, надрывно.
Это сломало меня окончательно.
«Демон, — сказал я вслух, почти умоляюще. — Делай».
Он вырвался — не полностью, но достаточно.
Глаза почернели. Когти прорвали кожу. Я шагнул — уже мы.
Перехватил руку. Сломал кость. Удар когтями — рёбра хрустнули, чёрная кровь хлынула.
Он упал на колени. Всё ещё дышал.
«Докончи», — прорычал демон.
Но я — та часть, что ещё была мной — закричала внутри:
«Хватит».
Я оторвал ему голову.
Тело дёрнулось. Из шеи вырвался чёрный дым — густой, воняющий серой и детскими слезами.
Дым рассеялся.
Девочки бросились к телу отца. Обняли. Заплакали.
«Папа… папа…»
Мир остановился.
Я стоял над обезглавленным отцом их мёртвых сестёр. Пистолет всё ещё дымился. Руки дрожали.
«Что… что я натворил? И почему я получил от этого огромное удовольствие?» — прошептал я.
«Ты был не ты, — сказал демон тихо, почти ласково. — Ты не свободен, плюс ты почувствовал то, что чувствовал я».
Я упал на колени. Заплакал — громко, по-мужски, сломленно, как будто внутри что-то наконец разорвалось навсегда.
«Я убил их отца… у уже убитых дочерей… И наслаждался ролью судьи рока»
Я уходил оттуда, шатаясь, причитая под дождём.
Демон внутри прошептал — впервые без насмешки, почти с болью:
«Видишь? Ад не только в нас. Он в людях».
Я кивнул, не в силах говорить.
«И свет… тоже».
Мы шли под ливнем — два голоса в одной голове, два осколка, которые уже никогда не станут целым.
И впервые за пять лет я почувствовал, что равновесие слабо и держится лишь на желании выжить.
#тёмноефэнтези #grimdark #антигерой #апокалипсис #ангелыидемоны