Для каждого действительно революционного образца вооружения, рожденного в горниле индустриальной эпохи, существовали сотни вполне рабочих, но стратегически тупиковых механизмов, и тысячи откровенно абсурдных инженерных химер. Принадлежность нового инструмента убийства к первой или второй категории определялась отнюдь не гениальностью чертежей. Все решала холодная прагматика: закрывало ли оружие зияющую тактическую брешь, оправдывали ли кровавые дивиденды колоссальные затраты на производство, и открывало ли оно принципиально новое измерение войны. Именно поэтому в пантеон вещей, навсегда изменивших природу боевых действий, на равных правах входят тяжелый станковый пулемет Максима — триумф точной механики конца XIX века — и малая пехотная лопата Линнеманна, представляющая собой просто кусок хорошо сбалансированной стали. И пулемет, и лопата идеально закрыли потребности окопной войны и продолжают диктовать правила пехотного боя по сей день.
Большая же часть распиаренных новинок Первой мировой войны относилась ко второй категории — они были сносно сделаны, выполняли узкие задачи, но не более того. Этот факт может показаться парадоксальным, поскольку именно в эту категорию попадает оружие, ставшее мрачным символом механизированной бойни.
Огнемёт — идеальный тому пример. Ранцевые аппараты, выбрасывающие струю загущенной огнесмеси под давлением инертного газа вроде азота, появились в арсеналах прямо перед тем, как Европа рухнула в пропасть. Немецкая армия вывела свои Flammenwerfer на поле боя в 1915 году. В узких траншеях и бетонных бункерах это оружие работало с чудовищной эффективностью. Огненный смерч в замкнутом пространстве мгновенно выжигал весь кислород, и те защитники укреплений, до кого не доставало пламя, погибали от удушья. Сама мысль о столь мучительной смерти внушала солдатам первобытный, парализующий ужас. Подобно кавалерийской пике или примкнутому штыку, огнемету часто даже не требовалось никого сжигать: один вид ревущего факела заставлял гарнизоны бросать позиции.
Однако на оперативном уровне огнеметы оказались скованы жесткими техническими рамками. Баллоны с горючим и сжатым газом, которые оператор тащил на собственной спине, вмещали ничтожно мало смеси, ограничивая время работы секундами. Сам огнеметчик, обвешанный тяжелыми стальными цилиндрами, превращался в медлительную, прекрасно видимую издалека мишень — и абсолютную первоочередную цель для вражеских снайперов. При всем генерируемом ужасе огнемет не мог прорвать фронт. Если бы этот инструмент вовсе не появился на полях Великой войны, ее исход и общий ход остались бы ровно теми же. Огнемет лишь добавил густой мазок черной краски в и без того невыносимый быт траншейного сидения.
Химия отчаяния: слепые ветры Фландрии
Ту же самую жесткую оценку можно применить и к боевым отравляющим веществам. Использование ядовитых газов носило куда более тотальный характер, чем применение огнеметов. Несмотря на то что Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов пытались наложить запрет на химическое оружие, эти дипломатические бумажки были моментально втоптаны в грязь, как только генеральные штабы Антанты и Центральных держав осознали, что война зашла в глухой позиционный тупик.
Германская империя, обладавшая на тот момент лучшей химической промышленностью в мире, первой перешла красную черту, выпустив облака хлора на позиции французских колониальных войск под Ипром в апреле 1915 года. Союзники, откашлявшись, немедленно ответили симметрично. Главной логистической головной болью химической войны стала доставка. Первоначальный метод — выпуск тяжелого газа из закопанных в землю баллонов — всецело зависел от капризов розы ветров. Внезапный порыв менял направление, и зеленоватая смерть ползла обратно в окопы атакующих, превращая наступление в массовое самоубийство. К 1916 году проблему решили прагматично: газ залили в артиллерийские снаряды. Крошечный вышибной заряд лишь раскалывал корпус болванки, позволяя токсинам растекаться прямо над позициями противника с математической точностью.
Физические разрушения человеческого организма от промышленных токсинов были запредельно жуткими. Хлор сжигал слизистую легких. Фосген, обнаружить который было гораздо сложнее, действовал как тихий и самый результативный убийца той войны. Иприт, ставший королем полей в последние два года бойни, убивал редко, но оставлял на влажных участках кожи огромные, гноящиеся химические ожоги, надолго выводя живую силу из строя. Вершиной цинизма химиков стали газы вроде хлорпикрина. Само по себе это вещество раздражающего действия не убивало, но оно проникало через угольные фильтры ранних противогазов и вызывало неудержимую рвоту. Задыхающийся солдат инстинктивно срывал с лица маску, чтобы очистить легкие, — и тут же делал вдох смертельного фосгена или иприта, заботливо подмешанных в то же облако.
Противогаз стал такой же обыденностью, как винтовка. Государства вливали астрономические бюджеты в лаборатории, где нобелевские лауреаты вроде немца Фрица Габера или француза Виктора Гриньяра тратили свой гений на синтез новой смерти. Образ ослепшего солдата, бредущего сквозь горчичный туман, навсегда впечатался в культурный код XX века. Но, несмотря на весь вложенный капитал, искалеченные судьбы и этические бездны, отравляющие вещества так и не стали ключом к стратегической победе. Газ мог очистить километр траншей, но не мог обеспечить прорыв фронта или крушение вражеской экономики. Во Второй мировой войне, к которой все страны подошли с гигантскими запасами люизита и зомана, химическое оружие на полях сражений так и осталось лежать на складах невостребованным.
Аристократы перкаля: как небо стало полем боя
На фоне окопной безысходности совершенно иным путем шли технологии, которым предстояло переписать архитектуру грядущих конфликтов. Авиация и танки к 1914 году находились в младенческом состоянии, они были слишком сырыми, чтобы выиграть Первую мировую, но их потенциал был очевиден любому зрячему штабисту.
Идея смотреть на врага сверху была не нова. Французская революционная армия еще в 1793 году создала Аэростатический корпус, а воздушные шары вяло применялись северянами в Гражданской войне в США. Но привязной баллон — это лишь дорогая мишень. Настоящая революция требовала управляемости. Пока братья Райт в 1903 году прыгали на своих фанерных этажерках в Северной Каролине, в Европе балом правили дирижабли. Граф Фердинанд фон Цеппелин создавал колоссальные жесткие воздушные корабли, способные нести тонны груза. Перспектива того, что германский левиафан может безнаказанно проплыть над Парижем или Лондоном и вывалить на мирные кварталы взрывчатку, вызвала такую панику, что в 1899 году в Гааге дипломаты даже подписали пятилетний мораторий на бомбометание с воздуха. Разумеется, эта бумага не стоила и чернил, которыми была написана.
К началу 1910-х годов самолет начал стремительно нагонять дирижабли. Авиация рождалась не в пыльных кабинетах военных министерств, а в аэроклубах. Первыми пилотами становились скучающие аристократы, богатые наследники и отчаянные спортсмены. Авиашоу в Реймсе в 1909 году собрало миллион зрителей. Военные ведомства, почуяв потенциал, начали скупать эти гражданские игрушки, опираясь на частные пожертвования и патриотический угар публики.
Боевое крещение самолеты приняли в итало-турецкой войне 1911 года над раскаленными песками Ливии. Итальянский авиаотряд, состоявший из девяти машин, собрал все исторические премьеры: первая воздушная разведка, первая аэрофотосъемка, первая сброшенная на головы турок бомба и первая беспроводная радиопередача с неба на землю, налаженная при личном участии Гульельмо Маркони. Скептики кривили губы, заявляя, что эти игрушки не способны прорвать фронт. Но гениальный итальянский штабист Джулио Дуэ уже тогда холодно констатировал: «Появилось новое оружие, небо стало новым полем битвы».
К августу 1914 года флоты Антанты и Центральных держав выглядели весьма солидно для новой эры: у Германии 232 боеготовых борта, Императорский военно-воздушный флот России опирался на 190 машин, Франция имела 162. США, родина моторного полета, подошли к войне с восемью аэропланами.
Сами машины того времени представляли собой триумф столярного дела и слабоумия. Типичный Bleriot XI был деревянным коробом, обтянутым лакированной тканью, с ротативным двигателем мощностью 25 лошадиных сил. Никаких элеронов не существовало — чтобы повернуть, пилот буквально выкручивал заднюю кромку крыла через систему тросов (гоширование крыла). Максимальная скорость едва дотягивала до 110 километров в час.
Но темпы эволюции в следующие четыре года не имели аналогов в истории. Авиация стала идеальным примером симбиоза фронта, где пилоты платили кровью за ошибки конструкторов, и промышленности, жаждущей военных заказов. Аэродинамика как наука делала только первые шаги, инженеры вроде Энтони Фоккера, Игоря Сикорского или Джеффри де Хэвилленда работали методом проб и ошибок. Новые модели устаревали еще на стадии чертежей. Апофеозом промышленного прагматизма стал американский двигатель Liberty — концепт набросали в гостиничном номере Вашингтона за шесть дней, через два месяца собрали в металле, а еще через месяц запустили в серию. Этот мотор таскал на себе бомбардировщики Антанты до самых тридцатых годов.
Инженеры были зажаты в тиски физики. Сделать самолеты более обтекаемыми не получалось: паутина расчалок, стоек и неубираемые шасси создавали чудовищное лобовое сопротивление. Снижать вес было уже некуда — каркасы и так трещали от перегрузок. Решение было найдено сугубо механическое: нужно было впихивать в планеры всё более мощные двигатели. К концу войны на смену капризным ротативным моторам, которые своей гироскопической силой постоянно норовили завалить самолет в штопор (как это происходило со знаменитым Sopwith Camel), пришли рядные двигатели водяного охлаждения. На шедевре немецкой мысли — Fokker D.VII — стояли моторы BMW и Mercedes, выдававшие безумные по тем временам 200 лошадиных сил.
Четыре всадника воздушного апокалипсиса
За четыре года генеральные штабы методом тыка выработали четыре абсолютно четкие роли для своей «небесной кавалерии».
Первой и самой главной оставалась разведка. Это была черновая, лишенная рыцарского лоска, но стратегически бесценная работа. Двухместные неповоротливые бипланы вроде немецких LVG или британских R.E.8 висели над линией фронта, методично фиксируя передвижения эшелонов и накапливание резервов. Ни одно крупное наступление на Западном фронте больше не могло стать сюрпризом. Пилот крутил штурвал, а летнаб (летчик-наблюдатель) работал с тяжелой фотокамерой, отстукивал координаты батареям по беспроволочному телеграфу и отбивался из турельного пулемета от налетающих истребителей.
Старые привязные аэростаты типа немецких «Драконов» (Drachen) никуда не делись. Болтающиеся в нескольких километрах за линией фронта, эти наполненные водородом мешки были идеальными пунктами корректировки артиллерийского огня благодаря прямой телефонной связи с землей. Но они же были и самыми желанными мишенями. Убийство аэростата считалось высшим пилотажем: пара зажигательных пуль превращала гигантский пузырь в ревущий огненный шар. Наблюдателям в корзинах повезло лишь в одном — им, в отличие от пилотов самолетов, выдавали парашюты. Надежность ранних куполов оставляла желать лучшего, но это давало хотя бы призрачный шанс не сгореть заживо.
Второй ролью стала бомбардировка. Изначально это напоминало дурную комедию: летнабы просто бросали за борт ручные гранаты. Чтобы нести серьезную бомбовую нагрузку, требовались тяжелые машины. И здесь на сцену вышли цеппелины. Немецкие дирижабли перелетали Ла-Манш и методично выгружали тонны тротила на лондонские доки и жилые кварталы. За годы войны было совершено 54 рейда. До осени 1916 года британцы были в панике, пока не наладили систему зенитных прожекторных полей и не вооружили истребители зажигательными пулями, после чего эпоха дирижаблей-бомбардировщиков бесславно сгорела в ночном небе над Темзой.
Самолеты быстро перехватили инициативу. Игорь Сикорский в России еще до войны создал многомоторного гиганта «Илья Муромец», задав стандарт тяжелого бомбардировщика. Немцы ответили двухмоторными «Готами» (Gotha G.V), которые взяли на себя террор британских городов. Прицелы были примитивными, точность — катастрофической, но шальные удачи, вроде уничтожения британского поезда с боеприпасами при Мессине, полностью парализовавшего артиллерию союзников, заставляли штабы наращивать производство бомбовозов.
Третья и самая медийная роль — истребители. Изначально пилоты противоборствующих сторон, встречаясь в воздухе, лишь обменивались джентльменскими приветствиями. Затем в ход пошли револьверы и дробовики. Но вскоре стало ясно: чтобы эффективно сбивать врага, самолет должен превратиться в летающий пулемет. На моделях с толкающим винтом (сзади) проблем не было, но они уступали в скорости машинам классической, тянущей схемы. Как стрелять через вращающийся пропеллер?
Французы подошли к делу брутально: Раймон Солнье просто наварил на лопасти винта стальные клинья-отражатели. Пули, попадавшие в винт, с диким звоном рикошетили в стороны, иногда прямо в лицо пилоту, а удары грозили разорвать коленвал, но система работала. Весной 1915 года Ролан Гаррос на своем Morane-Saulnier стал наводить ужас на немцев, сбивая самолет за самолетом, пока не сел на вынужденную за линией фронта.
Немцам досталась машина Гарроса, но их стальные пули разнесли бы французские дефлекторы в щепки. Задачу поручили 25-летнему голландскому гению-недоучке Энтони Фоккеру, чьи заводы в Шверине были реквизированы кайзером. За несколько дней Фоккер создал синхронизатор: механизм блокировал спуск пулемета ровно в ту долю секунды, когда лопасть проходила перед дульным срезом. Летом 1915 года начался «Бич Фоккера» — немецкие монопланы (Eindecker) безнаказанно расстреливали союзные машины. Позже баланс выровнялся, и война в воздухе превратилась в методичную бойню равных машин вроде Albatros D.Va, SPAD и S.E.5.
Четвертой ролью, предвосхитившей Вторую мировую, стала непосредственная поддержка войск — штурмовка. К 1917 году специальные тяжело вооруженные машины вроде Halberstadt CL.II начали утюжить вражеские окопы с бреющего полета, поливая пехоту свинцом и забрасывая мелкими бомбами, внося хаос в оборону перед атакой пехоты.
Жизнь пилотов, которых газеты превращали в гламурных рыцарей неба, была короткой и страшной. У них не было парашютов — командование считало, что парашют подрывает боевой дух и провоцирует летчика бросить дорогостоящую машину. При возгорании бака или поломке крыла пилот выбирал между прыжком в бездну без купола или перспективой сгореть заживо, задыхаясь от паров касторового масла, которым смазывали моторы. Средняя продолжительность жизни британского летчика на фронте в 1918 году составляла 18 летных часов. Великие асы Оствальд Бёльке и Манфред фон Рихтгофен погибли в 25 лет, британец Альберт Болл — в 20.
Стальные коробки: как выйти из лунного ландшафта
Авиация триумфально доказала свою нужность. А вот другой технологический прорыв Великой войны — танк — оставил после себя лишь шлейф инженерного маразма и логистических кошмаров. Если судить о танках Первой мировой исключительно по их тогдашней эффективности, вердикт будет безжалостным: это была крайне дорогая, ломучая и почти бесполезная трата стали.
Танк не родился из броневика. Бронеавтомобили прекрасно зарекомендовали себя в маневренной войне в Палестине или на пустынных просторах Российской империи, но на лунном ландшафте Западного фронта, перепаханном миллионами снарядов, колеса вязли намертво. Решение пришло с сельскохозяйственных полей. Американская фирма Holt и британская Hornsby еще до войны запатентовали тракторы на гусеничном ходу. Британское военное ведомство закупало их для буксировки тяжелых гаубиц по грязи. Вид ползущих по хляби тракторов навел Уинстона Черчилля (тогда Первого лорда Адмиралтейства) и инженера Эрнеста Суинтона на одну и ту же мысль: а что если обшить трактор броней, поставить пушки и пустить на колючую проволоку?
К началу 1916 года компания William Foster & Company выкатила прототип, ласково названный «Матушкой» (Mother). Это была 32-футовая ромбовидная стальная коробка, гусеницы которой охватывали весь корпус по периметру. Орудия располагались не в башне, а в боковых выступах — спонсонах. Из этого монстра выросла серия британских тяжелых танков Mark I – Mark V. Тридцатитонные чудовища делились на «самцов» (с 6-фунтовыми пушками) и «самок» (только с пулеметами).
Французы, одержимые той же идеей прорыва, пошли своим путем. Их Schneider CA1 и St. Chamond оказались еще более нелепыми. Конструкторы «Сен-Шамона» умудрились сделать носовую часть корпуса сильно выступающей вперед за габариты гусениц, из-за чего танк банально втыкался носом в землю при попытке переползти любую широкую траншею. Немцы же вообще не верили в танки, и их уродливый A7V стал памятником тевтонской гигантомании — бронированный сарай на коротких гусеницах с экипажем из 18 человек, набитых внутрь, как сельди в банку.
Условия внутри этих стальных склепов были за гранью человеческих возможностей. Температура переваливала за 50 градусов. Двигатели, зачастую не изолированные от боевого отделения, плевались маслом и угарным газом. Экипажи A7V в буквальном смысле теряли сознание от кислородного голодания. Связи не было — в грохоте мотора и стрельбы команды отдавались ударами гаечного ключа по броне. Тонкая сталь (от 12 до 30 миллиметров) спасала от шрапнели, но в 1917 году немцы ввели бронебойную пулю SmK (K-bullet), которая легко прошивала борта «Марков», а любое прямое попадание из 75-мм полевого орудия превращало танк в братскую могилу. Максимальная скорость по ровному шоссе составляла 5-8 километров в час, на пересеченной местности танк двигался медленнее пешехода, а топливный бак пустел через тридцать миль. И это если не ломалась трансмиссия, что происходило постоянно.
Никакой тактики применения не существовало. Во время дебюта на Сомме осенью 1916 года британцы просто размазали 35 машин по фронту. Танки напугали немецкую пехоту, но эффект был нулевым. Суинтон рвал на себе волосы, требуя массированного удара, и при Камбре в ноябре 1917 года его услышали. Четыре сотни танков Mark IV, взревев моторами, свернули немецкую проволоку в рулоны и в первый же день прорвали фронт на глубину в пять миль. Но развить успех было нечем. К вечеру половина стальной армады вышла из строя — часть сгорела от огня артиллерии, большинство же просто сломалось или застряло в окопах без топлива.
Торжество башни: от неповоротливых ромбов к маневренной войне
Тяжелые сухопутные дредноуты оказались тупиковой ветвью. Настоящая танковая революция произошла, когда инженеры решили сбросить вес. Французская фирма Renault создала легкий двухместный танк FT-17. Поначалу он не внушал доверия: водитель сидел спереди за двумя стальными створками, а командир-стрелок ютился в центре корпуса. Но у машины было то, что определило всю дальнейшую эволюцию бронетехники — вращающаяся на 360 градусов башня с пулеметом Hotchkiss или 37-мм пушкой. Никаких спонсонов, никакой слепой зоны. Этот дешевый в производстве, юркий по тогдашним меркам трактор стал самым массовым танком эпохи. Французы наклепали больше трех тысяч штук, американцы скопировали его в виде M1917.
В апреле 1918 года у Виллер-Бретонне состоялся первый в истории бой бронемашин: три немецких сарая A7V наткнулись на три британских Mark IV и стаю легких танков Whippet. Это была неуклюжая, бессмысленная возня — два британца отступили, один немецкий танк сломался и был брошен экипажем, а «Уиппеты», поехав давить пехоту, потеряли половину машин от артогня.
К ноябрю 1918 года Renault FT-17 стал эталоном. В последующие двадцать лет он будет воевать на всех континентах, включая пески Марокко и снега России.
В сухом остатке Великая война вынесла жесткий приговор: авиация оправдала каждую потраченную марку и фунт, доказав, что без контроля неба война на земле становится невозможной. Танки же, несмотря на медийную славу, ни на что стратегически не повлияли. Однако среди молодых офицеров, глотавших пыль и угарный газ на полях Фландрии и Шампани, нашлись люди с холодным аналитическим умом. Худощавый американец Джордж Паттон, высокомерный француз Шарль де Голль, британский интеллектуал Бэзил Лиддел Гарт и штабист Джон Фуллер, как и их немецкие коллеги Освальд Луц и Гейнц Гудериан, смотрели на чадящие остовы танков под Камбре и видели в них не металлолом, а ростки концепции, которая спустя два десятилетия сметет границы государств в стальном огне блицкрига.