Работать бессознателем
Я дружу с одним Гарвардским профессором. Он там будущим дизайнерам преподаёт историю мировой художественной культуры. Этот мой профессор — удивительный, умнейший, нежнейший, абсолютный умница. И для своих студентов придумал уникальную методику анализа любого произведения искусства. Пристегнитесь!
В каждом художественном акте план выражения и план содержания — не новость. Предлагается «сложное» обозначать квадратом, а «простое» кругом. Например, Достоевский — сложное содержание в сложной форме, то есть квадрат в квадрате. Массовая поп культура — сами понимаете — примитивное послание в линейной форме — значит, круг в круге. Растиражированный постмодерн — почти всегда простое содержание в навороченной форме, правильно, круг в квадрате. А вот, скажем, Толстой, это многомерное, глубочайшее послание в доступной форме, квадрат в круге. То, что может быть воспринято и понято людьми с разным уровнем подготовки, неофиты считают верхние смысловые слои, продвинутые пользователи занырнут настолько глубоко, насколько им хватит запаса кислорода.
Творчество Юли Степановой для меня — тот самый квадрат в круге. Доступно по форме, глубоко по сути. Сегодня и сейчас Юля в основном работает с темой Ностальгии. Но шла она к ней через телесность. Вот такой тернистый и извилистый маршрут.
Мне кажется, у меня как у женщины просто не было другого выбора. То есть в начале пути — все, что у тебя есть: осознание себя как женщины и взгляд на мир через эту призму. Так что тема телесности — моя отправная точка, то что меня сформировало. Это самое первое, что у тебя есть. Через осознание своего присутствия сейчас и здесь ты можешь идти и к узнаванию себя и к пониманию мира вообще. Это самопорождающий логос. И теперь телесность внутри всего, что я делаю, это составляющая моего кода. То, что либо зримо, либо на уровне смыслов является частью моей работы.
Есть во внутренней жизни человека один парадокс: «чем больше, тем больше». Да не хмурьте вы бровь, сейчас объясню. Так вот, чем больше временнАя дистанция между настоящим моментом и важным событием прошлого, тем большую значимость приобретает для нас этот эпизод, сильнее становится эмоциональная заряженность этого события. То есть моменты второстепенные со временем выветриваются, выцветают, выгорают, как рисунок на обоях. А то что для нашего бессознательного почему-либо ценно, становится всё более драгоценным камнем, который год от года растет в цене. Вот такое экзистенциальное экономическое чудо. Так что инвестиции в счастливые моменты всегда окупаются. Например, чувство «я дома» ни у кого и никогда не привязано к географическим координатам, зацепка за конкретное место это лишь оптическая иллюзия. Ощущение «я дома» рождается из сигнала от бессознательного: «Я под защитой, обо мне заботятся».
Ностальгия для меня точно не эпоха, не страна, не герои времени. Скорее тёплые моменты, где тебе было однозначно хорошо. Почти всегда это какой-то поток сознания, несвязные отрывки, которые всплывают в памяти. Я делаю много дневниковых записей, и они тоже бессвязны, и я пытаюсь все выстроить в какую-то структуру и понять, почему эти эпизоды память сохранила. Ведь не какие-то грандиозные события, не поворотные моменты. Например, ты можешь запомнить угол стола или как были у мамы глаза накрашенные. Совсем не масштабные события, но они отпечатались. И через эти разрозненные картинки возникает чувство, ты вспомнишь внутренний опыт и телесный отклик — тот момент, когда тебе было однозначно хорошо.
Не всегда, но чаще всего ностальгические картинки связаны с детством, когда ты ещё двигался на каком-то бессознательном импульсе, не думая о тревогах и последствиях.
Вы ведь знаете, что такое «внутренний конфликт»? Ну я серьёзно, знаете? Давайте на всякий повторим матчасть. Итак, в каждом человеке заложено изначальное противоречие: есть то, что психика проживает как глубинный опыт и то, как человек взаимодействует с внешним миром. «Тайное и явное», «свет и Тень», «быть и казаться», «уязвимость и защитные стратегии» — всё туда. Если совсем коротко: обычно наше сознание хочет одного, а бессознательное совершенно другого. То что мы предъявляем миру, то что декларируем и проповедуем зачастую перпендикулярно истинным внутренним потребностям. И пока человек, находясь в здравом уме и трезвой памяти, не начнет с этим разбираться, он может много жизней находится в иллюзии насчет того, кто в доме хозяин.
Вообще всё, чем я занимаюсь, укладывается в формулу «работа с бессознательным». То есть доставать то, что внутри, что в обычной череде дней и событий ты вообще в себе не выявляешь и не осознаешь. Я немного преподаю, и своим студентам стремлюсь донести именно это: да, можно научиться работать руками, выучить законы композиции, освоить механику, но это ещё не искусство. А вот доставать из себя, извлекать смысл из того, что долго было слепой зоной, разобраться с тем, чего не видно глазами, но что на самом деле тебя определяет — гораздо сложнее. И если мы говорим про современное искусство, где нет цели изучать материал, то это именно про доставание из себя…
Очень может быть, что в учебниках по искусствоведению XXII века, описывая первую треть века XXI, исследователи отметят, что художник Юля Степанова совершила революцию. Вполне себе представляю, потому что Юля реально сделала прорыв. Ведь в реалиях сегодняшнего дня действует забетонированный стереотип о том, что искусство — что-то в музеях и галереях, купить работу современного художника могут только очень богатые или очень знаменитые. А вот Юля Степанова решила эту ситуацию развернуть и… развернула. Её серия с тарелками и формат, который она придумала называть антивышивка, — работы, с которых ценителю и собирателю можно начать свой путь в искусстве.
Ну вы сами видите, что последние лет сто искусство балансирует между иронией и искренностью, между авангардом и китчем. Художники то делают радикальный выбор, то ищут способы сплавить эти стихии. Вот Климент Гринберг когда ещё понял, что «авангард специализируется на себе самом», а значит отталкивает очень и очень многих, люди просто «не хотят проходить посвящение в секреты ремесла художников». При этом и в Древнем Вавилоне и в Третьем Риме «ни одна культура не может развиваться без социальной основы, без источника стабильных доходов». Если же перерезать «золотую пуповину», которая связывает искусство с элитой, то и на экзистенциальном, и на коммунальном уровне встает вопрос «как же жить?» Так вот, Юля Степанова свою точку равновесия между иронией и искренностью, между авангардом и китчем, кажется, нашла. Прям средний путь! Прям как Будда завещал!!
Сначала были пяльцы и антивышивка. Дело в том, что мне всегда хотелось создать что-то более доступное для покупки. Ну что мы тут можем сделать? Меньше формат, проще процесс изготовления. Для меня это своего рода двухходовка: через что-то маленькое привлечь людей к чему-то большому. Потому что искусство — все равно буржуазная история, в сознании людей зафиксировалось, что это нечто недоступное, оно только у богатых и классных. И вот поэтому у меня была цель сделать что-то простое, доступное, недорогое. И это сработало.
Холст, пяльцы, масло. В формате антивышики Юля Степанова создаёт максимально дружелюбную серию. Небольшой формат, невысокая цена, эмоциональная доступность. Работа, к которой легко происходит чувственное подключение и позволить её себе с экономической точки зрения тоже легко. Для многих и многих это первое в жизни приобретенное искусство. А затем возникли тарелки: каллиграфия на винтажной посуде, текстовое послание от современного художника поверх исходного декоративного кода рисунка.
Люди эти тарелки покупают себе просто как развлечение или кому-то в подарок. И это всем понятно, потому что Россия вообще-то страна Есенина и Достоевского. Мы литературоцентичная культура. Честно говоря, для меня удивительно, что ещё люди реагируют на визуальное искусство, когда у нас можно всё выразить словами.
Юлины тарелки разлетаются гораздо быстрее горячих пирожков, которые могли бы на них лежать. Но важно, что при финансовой и смысловой доступности эта серия вовсе не заигрывает со зрителем, и художник не боится триггернуть свою аудиторию.
Публика реагирует очень по-разному. Очень! Потому что моё высказывание помещается в буквальный контекст. Как именно в сознании конкретного человека это будет взаимодействовать, возникнет резонанс или вспыхнет конфликт, предугадать не получится. Ведь это «бабушкина тарелка», а я часто пишу на ней что-то нецензурное. Так что зрители делятся на два лагеря. Кто-то размахивает шашкой, потому что художник покусился на святое: «Я из такой тарелки в детстве котлеты ел, а вы тут написали неприличности!» А другие считывают мой посыл, что можно не шикарным столом говорить, а словами. Сами знаете, пышное застолье с шестнадцатью переменой блюд может быть пыткой, даже казнью. А можно пожарить яичницу с луком и это станет священнодействием. На Тайной вечере явно не было роскоши и великолепия, но этот «прием пищи» изменил весь ход мировой истории. И женщины, и мужчины, на самом деле, все понимают, что так ведь часто бывает, когда не завтрак, а какой-нибудь пиздец. Или простое чаепитие, которое исцеляет душевные раны.
«Как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево». В какой-то момент нашего разговора я вспомнила именно эту формула Бродского. Для аудитории широкой вербальный язык доступнее визуального, и Юля Степанова использовала слова как точку входа. После тарелки с надписью многие пришли к её живописным работам. При этом для самого художника каллиграфия была уходом от академичности. Ведь иногда художнику очень нужно — даже жизненно необходимо — «нарисовать плохо».
Академическое образование даёт колоссальный простор, потому что ты умеешь всё, и одновременно это что-то довлеющее. В моих ментальных фантазиях до сих пор кто-то стоит надо мной и ругается, что я плохо нарисовала. А хочется иногда плохо нарисовать! Поэтому я забросила живопись года на три, наверное, и ушла в антивышивку, в тарелку, совсем в другое. А ещё… Я нетерпеливая… Всё системное и последовательное мне тяжело дается. Так что я обнаружила себя в точке, где я уже год пишу буквы, цифры, создаю графику. Делаю совсем не своё! В поисках как раз-таки новой живописи я ушла совсем в другое. В живопись я возвращаюсь только сейчас. И через отказ произошло переосознание. Да, иногда нужно от чего-то отказаться, чтобы понять, насколько это важно и нужно, и где ты вообще находишься. Часть Пути, этап развития. Сделать шаг в сторону, чтобы в итоге продвинуться вперед. Вот такая нелинейная траектория.
Вообще я из тех, кто работает каждый день. То есть я делаю что-то постоянно, снова и снова, одно и то же. И когда я останавливаюсь дней на десять, происходит словно бы обнуление, я оказываюсь в точке, где говорю себе: «Господи, да я же ничего не умею». И потом всё начинаешь как бы сначала. После таких пауз всегда возникает какой-то другой вектор, и я вижу эти «до» и «после». Пройдя через остановку и обнуление, я каждый раз возвращаюсь другой.
Помните классическую цитату Пауля Клее об абстрактном искусстве времен его преподавания в Баухаузе? Ну да, ну да… «Искусство не воспроизводит видимое, оно делает видимым». И вот в этой логике искусство Юли Степановой предельно автобиографично.
В целом и вообще мне не особо интересны тренды и глобальные вектора. У меня только единичные работы откликаются на веяния и общие вызовы. И то это были моменты, в которых общезначимое попадало в меня лично и коллективное бессознательное пересекалось с моим персональным. Так что в повестку и резонансные темы я не иду. Ведь про это точно скажут другие, а вот про меня никто другой не скажет.
Так что в моём искусстве всё про меня. Но не впрямую. И уж точно это не фиксация моей биографии. Наоборот! Я обнажаю тайные желания, проявляю то, чего в явном нет, воспроизвожу то, как бы мне хотелось себя воспринимать, то, что я сама о себе придумала. Так что это про меня, конечно, но точно не о том, что видно в зеркале. Это не калька, а скорее рассуждение о себе. Можно даже сказать, что с помощью искусства я стараюсь многие моменты в себе расшифровать. Почему всплывают какие-то образы? Что на самом деле происходит внутри, хотя на уровне действий проявляю я совсем иное? Через работу я пытаюсь себя отрефлексировать и разглядеть то, что глазами не видно. В каких-то работах, наоборот, есть выплеск недовольства — то что было не прожито и вытеснено в жизни, проявляет себя через искусство.
Чувствуете? «Видимое — лишь частный случай возможного». Современное искусство «не воспроизводит природные формы, а выявляет их формообразующие силы»…
Так вот, если чего-то не видно, это не означает, что этого нет. И в работах Юли тело может и не присутствовать в качестве объекта, при этом её искусство остается телесным на уровне самого метода.
Человек остается мерой всех вещей. И если этой точкой отсчета становится конкретная Личность, если художник готов просветить свою Душу рентгеном и обнародовать результаты, то это уже не просто чек-ап отдельно взятого подсознательного процесса. Это «измерение температуры» всей эпохе, диагноз для целого поколения. Именно по такому алгоритму работают, например, рок музыканты, да и все большие поэты. Конкретная жизненная история укрупняется до масштабов универсального мифа и становится камертоном для любого воспринимающего сознания. События и переживания другого по сути присваиваются и проживаются как личный эмоциональный опыт.
Тело мой главный индикатор, я и живу, и работаю из телесного отклика. Это помогает в искусстве, и порой, мешает в бизнесе, но я осознанно выбираю жить именно так. Если мне что-то не нравится, то у меня всё написано на лице. Даже в моменты, когда нужно бы преследовать личные интересы, я могу забыть про материальные цели и криво среагировать просто потому, что человек не мой. И даже прямой вопрос себе: «Так мы сейчас продаем или реагируем на человека?» — не сработает. Потому что я во всем иду за своим телом, поделать с этим ничего не могу и не хочу. И даже наоборот! Я к этим ощущениям, к этим сигналам тела всегда прислушиваюсь. Мнение своего тела я уважаю, доверяю ему.
У многих этот диалог с телом потерян, связь разорвана.
Об этом у автора будет ремарка ниже. Пока даю просто ссылку.
А я убеждена, что тело — наш самый главный партнер, хотя многие его голосом пренебрегают. Я привыкла к чувственным импульсами прислушиваться, могу им доверить сложный выбор. Если испытываю телесное сопротивление, я не стану этого делать, запросто не пойду на запланированное мероприятие.
Тело мой главный инструмент не только в жизни, но и работе. Например, в теме ностальгии всё начинается с этого внутреннего ощущения счастья, которое даёт тело. В работах у меня бывают такие образы, которые я не понимаю, просто не знаю откуда они берутся, почему это всплыло. Но я телом ощущаю абсолютное счастье. И я не анализирую, почему когда вижу какие-то объекты, у меня происходит этот отклик. Я просто иду за ним.
Это чувство ни с чем не спутаешь, это детская радость, и такое ощущение, как будто между лопатками чешется. У меня это прямо на таком уровне. На самом деле я склонна к впаданию в унылые состояния. И когда понимаю, что надо уже себя спасать, то искусственно вспоминаю телесное чувство, воспроизвожу его, вот прям до вибрации между лопатками. И через тело я сама в себе взращиваю это счастье.
И своё искусство я стремлюсь максимально увести от негативных моментов и транслировать что-то созидательное. Потому что и так не очень то всем вокруг радостно… Да, обычно у меня получается добрая грусть, никуда не деться. И всё же в целом я пытаюсь фиксироваться на светлых образах и их переносить в творчество.
А сейчас у меня важное личное признание: «Здравствуйте, я Марусель и я зависимая». Ну а теперь вы: «Здравствуйте, я (Имя) и я зависимый/ая». Ну не стесняйтесь, не робейте. Скажете и легче будет, обещаю. Когда признаешь правду, высвобождается большой ресурс. Как вы не в курсе? Мы сейчас все зависимые! Все!!! Зависимость от одобрения, от кофеина, от еды в конце концов. Вы слыхали, что ещё каких-нибудь сто лет назад люди запросто пару-тройку дней могли обходиться без еды, а вот вы так можете? Знаю, что нет. Потому что современная модель жизни подсадила наш мозг на быстрые углеводы удовольствия. И чтобы в критический момент кукухой не поехать, важно это для начала осознавать. Вот Юля Степанова свои внутренние алгоритмы исследовала очень глубоко и понимает, что она — как и миллиарды нас таких — дофаминозависимая.
Вообще я к психологу пришла с запросом, что не чувствую радости. Вернее так, мне хочется, чтобы это чувство счастья было вечной вспышкой. При этом я осознаю, что находиться в эйфории постоянно – крайне разрушительный режим, никто такого не вывезет.
Реплика в сторону. Резервы нашего организма просто не рассчитаны на бесконечный экстаз. Например, если бы наша психика была способна постоянно испытывать чувство яркой влюбленности, то примерно через 10 лет такого блаженства люди умирали бы от аритмии. Реплика в сторону закончилась.
Я езжу преподавать на Тавриду и это всегда очень счастливый период. Там много заинтересованных людей, которые вовлечены и воодушевлены. Короче, всё прям как надо. Реально много дофамина, потому что в итоге у всех всё получается, у тебя всё получается, и все в облаке счастья. Это длится примерно неделю, а потом ты возвращаешься сюда… и здесь я месяц нахожусь в полном разрушении. И вот 10 дней дофаминового каскада, с которым психика не знает как справиться, а после ты оказывается в яме…
Получается, что ощущение слепящего счастья, которое я хочу испытать беспрерывно, его даже гормональная система не выдержит. А более спокойные оттенки радости я как бы пропускаю. Вот эти маленькие счастливые моменты, которые бывают каждый день, я на них внимание не обращала. И с этим пришла к психологу. Терапия тут очевидная: учись замечать даже самое малое.
А ведь хочется то фейерверков! Чтобы идешь себе идешь, и тут вспышка: «Вау, какое дерево!» А реальности это: «Мммм… ну дерево»… Так что я понимаю, конечно, что сама себя раскачиваю на эмоциональных качелях. Это то на чём держусь и я, и многие другие, кто занимается каким-либо творчеством. Мне нужны сильные перепады между «плохо» и «хорошо», чтобы я это заметила и прожила. Тихого, мирного точно не хочется! И все эти мини-моменты радости: красивый цветок, красивый дом — слишком уж ровно. Хочется, чтобы тебя просто распирало от счастья.
Пошучу о том, что для счастья художнику нужно испытывать все виды любви, важно любить и искусство в себе и себя в искусстве. Эта шутка была изящной подводкой к тому, что траектория исследований и поисков может быть принципиально разной. Многие художники, работающие с темой телесности, идут от себя, практикуют йогу, медитации, самые невообразимые телесные практики, глубоко исследуют свой отклик и затем воплощают его в искусстве. У Юли этот маршрут между искусством и телом выстроен в противоположном направлении.
У меня отправной точкой было не тело, а рабочий процесс, и именно искусство привело меня к познанию своей внутренней вселенной. Я же академический художник, это профессия. Ты работаешь, потому что надо работать. Ты учишься в институте, ты пишешь работу, всё. «Надо» для тебя слово священное. То есть сначала была работа, как факт, как данность, как предлагаемые обстоятельства. И чтобы сделать работу, которую сделать надо, пришлось разбираться, откуда это высказывание выкапывать… Ну откуда ты его возьмешь, если, не из себя?
Конечно, я говорю только про свой опыт, у всех он свой. И в моём случае к внутренним осознаниям, к контакту со своим телом привело искусство. Мне всегда хотелось идти в смысловую глубину, но доносить всё в очень простой форме. И чтобы отыскать эти универсальные образы, пришлось ковыряться в себе. То есть искусство было исходным импульсом для рефлексии, искусство привело к пониманию себя, своего тела, своих ощущений, и потом я возвращаю это в искусство.
Вы точно знаете это чувство, когда выходишь с выставки… и тебя будто бы трахнули всей ретроспективой Ларса фон Триейра. А вот Юля Степанова точно не про это. Она создаёт гуманистическое искусство, в том смысле, какой может быть вложен в этот термин в нашем пост-гуманистическом мире. Вспомните тайную суть алхимии: боль превратить в нектар. Вспомните великую миссию психотерапии: травму сделать источником силы.
Я точно против того, чтобы визуальное искусство, предъявленное зрителю, было личной терапией для художника. Особенно этим грешат абстракционисты, которые работают по формуле «я свою боль»… Лично я не хочу никого вовлекать в свои теневые загогулины. Пусть искусство будет терапевтично не для меня, а для того, кто его воспринимает. Да, я могу оттолкнуться от того, что для меня самой болезненно. Но в работе я воплощаю уже переработанный внутренний опыт. Я предлагаю зрителю взглянуть не на саму проблему, а на мой положительный итог, на здоровый выход из этого темного лабиринта.
<— Елизавета Григорова