Дружок не ел уже две недели. Миска стояла у окна на кухне, нетронутая. Я меняла еду каждый день: варёная курица, которую он всегда любил, колбаса, сырое мясо, которое он выпрашивал у отца на рынке по воскресеньям.
Собака подходила к миске медленно, будто через силу, нюхала, лизала край и отворачивалась. Потом ложилась на коврик у входной двери и смотрела в одну точку часами. Иногда скулила тихо, почти неслышно, будто разговаривала сама с собой.
Я садилась рядом на пол, гладила его по рыжей шерсти, чувствовала как под ладонью проступают рёбра, острые, как прутья. Дружок поднимал голову, лизал мне руку шершавым языком и снова опускал морду на лапы. В глазах была такая тоска, что горло сжимало.
Отец умер две недели назад. Внезапно, дома, один на один с Дружком. Я приехала через час после звонка соседки, ключи дрожали в руках так сильно, что не могла попасть в замочную скважину. Дверь открыл участковый, пропустил меня молча.
Дружок сидел у кровати, прижимался мордой к отцовской руке, которая свисала с края. Рыжая дворняга с белой грудкой и ушами торчком, похожими на локаторы. Отец взял его щенком восемь лет назад, после смерти мамы. Говорил мне тогда: "Теперь мне есть кого ждать по вечерам, Ленка".
Дружок и правда ждал. Каждый вечер сидел у подъезда, встречал отца с работы, прыгал на задних лапах, тявкал от радости, крутился волчком. А потом они поднимались наверх, и я слышала по телефону как отец разговаривает с собакой, рассказывает ему про день: "Ну что, Дружок, как тут без меня? Скучал? Я тоже скучал".
Теперь Дружок жил у нас. После похорон я забрала его к себе, Саша помог донести вещи: миски металлические, поцарапанные, поводок красный, старый коврик серый, на котором ещё пахло отцом – табаком и одеколоном "Шипр", которым он пользовался всю жизнь.
Я думала, что собака привыкнет к новому месту, к нам, к другому дому. Не привыкла. Первые три дня металась по квартире, скулила, заглядывала в каждую комнату, искала что-то или кого-то.
Потом затихла, словно смирилась, легла у входной двери и лежала там целыми днями. Вставала только попить воды из миски. Есть отказывалась наотрез. Я пробовала кормить его с рук, совала кусочки прямо к морде. Дружок отворачивался, уходил обратно к двери. Ждал.
***
Я повела Дружка к ветеринару на шестой день, когда поняла, что больше не могу просто смотреть. Врач был молодой, лет тридцати, в белом халате, пах антисептиком и чем-то ещё, лекарственным. Собака дрожала на металлическом столе, поджимала хвост, прижимала уши.
Я держала её за ошейник, гладила по голове, шептала: "Всё хорошо, Дружок, всё хорошо, мы скоро домой". Ветеринар прощупал живот, посветил в глаза маленьким фонариком, послушал сердце стетоскопом. Дружок скулил тихо, дрожал всем телом.
– Физически здорова, – сказал врач, снимая перчатки. – Анализы крови в норме. Сердце работает. Это не болезнь.
– Тогда что?
– Психологическое. Собаки переживают утрату так же, как люди. Иногда даже сильнее. Они не понимают где хозяин, почему он не возвращается. Ждут.
Я кивнула, ком в горле не давал говорить.
– Что мне делать? – выдавила я наконец.
– Предлагайте еду, но не заставляйте. Попробуйте что-то особенное, что он любил раньше. Рано или поздно инстинкт самосохранения возьмёт своё. Нужно время. Просто... будьте рядом.
Я заплатила за приём, вывела Дружка на улицу. Собака шла медленно, будто каждый шаг давался с трудом, лапы едва переставлялись. Я смотрела на него и думала о том, что отец не успел попрощаться. Со мной тоже не успел. Я была на работе, когда это случилось.
Планировала заехать к нему на выходных, как всегда, привезти пирог с яблоками, его любимый, посидеть на кухне за чаем, поговорить о чём-то простом и важном одновременно. Не успела. Не попрощалась. Горло сжало так, что стало трудно дышать.
Я остановилась, прислонилась к стене дома, закрыла глаза. Дружок сел рядом, положил тяжёлую морду мне на колено, вздохнул глубоко. Мы так и стояли минут пять, может больше. Прохожие обходили нас стороной, не останавливались.
***
Утром, через неделю после визита к ветеринару, Саша варил кофе на кухне. Запах наполнял квартиру, обычный, домашний, будничный. Я сидела за столом, смотрела в окно на серое небо, на голые ветки деревьев во дворе. Дружок лежал в коридоре, как всегда у входной двери, свернувшись калачиком. Не шевелился. Рёбра торчали под шерстью как рёбра скелета.
– Сколько он ещё протянет? – спросила я, не отрывая глаз от окна. – Две недели почти без еды.
– Пьёт же воду, – Саша поставил передо мной чашку, горячую, обжигающую пальцы. – Значит, протянет. Организм сильный.
– Я не знаю что делать, Саш. Врач сказал ждать. Но он слабеет с каждым днём. Вчера еле поднялся, чтобы попить. Упал на полпути обратно.
Саша молчал, помешивал сахар в своей кружке ложечкой, звук был тихий, мерный, успокаивающий. Потом сел напротив, посмотрел на меня внимательно, как умел только он – без слов, но с пониманием.
– А ты думала отвезти его на кладбище? – сказал он наконец тихо, осторожно.
Я не сразу поняла, о чём он.
– На кладбище? К отцу?
– Ну да. К могиле. Может, ему нужно... понять. Увидеть место. Понюхать землю. Попрощаться, как-то по-своему.
Я хотела сказать, что это глупость, что собака не поймёт, что это не поможет. Но слова застряли где-то в груди, не вышли. Я представила Дружка у могилы отца. Представила как он нюхает свежую землю, ищет запах хозяина, не находит. И вдруг поняла, что Саша прав.
Мне самой нужно было прощание. Мне нужно было постоять у могилы, сказать всё, что не успела. Может, и Дружку нужно то же самое. Может, ему нужно понять, что отец больше не вернётся. Что можно перестать ждать.
– Поедем сегодня, – сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я думала.
***
Дружок лежал на заднем сиденье машины, положив морду на передние лапы. Я сидела рядом, гладила его по спине, чувствовала как торчат позвонки под рыжей шерстью, острые, как камни. Саша вёл машину молча, не включал музыку, только шум мотора заполнял салон.
За окном мелькали серые панельные дома, потом частный сектор с покосившимися заборами, потом деревья, голые, чёрные на фоне серого неба, потом показалась кованая ограда кладбища. Я смотрела на знакомую дорогу и думала о том, что в последний раз была здесь две недели назад.
Стояла у свежей могилы, слушала слова священника, но не понимала ни слова, будто он говорил на иностранном языке. Люди подходили, жали мне руку, говорили что-то про "светлую память", про то что "он был хорошим человеком". Я кивала, благодарила автоматически. А внутри была пустота, огромная, холодная, как зимнее поле.
Мы припарковались у ворот. Саша заглушил мотор, тишина накрыла нас сразу. Он открыл заднюю дверь, Дружок медленно, очень медленно спустился на землю, лапы подкашивались. Я взяла поводок, но собака пошла сама, без натяжения, будто знала куда идти.
Мы прошли по центральной аллее, мимо старых памятников, мимо свежих венков на новых могилах, свернули направо у часовни, потом ещё раз направо. Земля под ногами была мёрзлая, твёрдая.
Могила отца была в третьем ряду, под старой берёзой с белым стволом. Земля ещё не осела полностью, венки завяли и почернели, но деревянный крест стоял ровно, я сама следила за этим на похоронах.
Дружок остановился метра в двух от могилы. Замер. Принюхался, втягивая воздух. Уши встали торчком. Потом медленно, шаг за шагом, подошёл ближе, опустил морду к земле. Я разжала пальцы, поводок выскользнул из руки, упал на землю.
Собака обошла могилу по кругу, нюхала землю, венки, крест, скулила негромко, прерывисто. Потом легла рядом с крестом, положила морду на передние лапы, прижалась всем телом к холодной земле. Белая грудка ярко выделялась на тёмной земле.
– Дружок, – позвала я тихо. – Пойдём, мальчик.
Он даже ухом не повёл. Я сделала шаг вперёд, присела рядом на корточки.
– Дружок, нам пора домой. Холодно здесь.
Собака подняла голову, посмотрела на меня. Глаза были мутные, бесконечно усталые, старые вдруг. Потом снова опустила морду на лапы, закрыла глаза. Я попробовала взять его за ошейник, потянуть осторожно. Дружок заскулил, но не встал, будто прирос к этому месту. Саша подошёл тихо, положил тёплую руку мне на плечо.
– Дай ему время, Лен, – сказал он. – Он прощается.
Мы отошли к скамейке у соседней могилы, сели. Я смотрела на Дружка, на крест, на землю, под которой лежал отец. Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Собака лежала неподвижно, только иногда вздыхала глубоко, тяжело.
Я думала о том, что отец сейчас там, под этой промёрзшей землёй. Что больше никогда не услышу его голос в телефонной трубке. Не посижу с ним на кухне за чаем. Не привезу пирог. Не расскажу как прошла неделя. Не попрощалась.
Слёзы потекли сами, горячие на холодных щеках, я не сдерживала их больше, не вытирала. Саша обнял меня за плечи, притянул к себе, молчал. Дружок лежал у могилы, и мне казалось, что он плачет тоже, по-своему, как умеют собаки.
Прошло ещё минут двадцать, может больше. Я потеряла счёт времени. Потом Дружок медленно поднялся на лапы, отряхнулся, земля посыпалась с шерсти. Постоял ещё минуту, глядя на крест. Потом развернулся и пошёл ко мне, шаги были неуверенные, но он шёл сам.
Подошёл, ткнулся холодной мордой мне в колено, вздохнул. Я погладила его по голове, взяла поводок. Мы пошли к машине молча. Дружок шёл медленно, останавливался, но шёл. У ворот кладбища он обернулся назад один раз, посмотрел туда, где осталась могила под берёзой. Потом запрыгнул в машину и лёг на заднее сиденье, закрыл глаза.
***
Дома Дружок не пошёл к двери, как обычно. Прошёл сразу на кухню, остановился у миски с едой. Понюхал долго, внимательно. Я стояла на пороге, замерла, боялась пошевелиться, дышала очень тихо. Саша застыл рядом. Собака опустила морду в миску, взяла кусок курицы зубами.
Медленно, словно разучилась, разжевала, проглотила. Потом взяла ещё один кусок. Потом ещё. Я почувствовала как что-то тёплое, почти горячее разливается в груди, поднимается к горлу, расправляет плечи, даёт наконец вдохнуть полной грудью.
Саша тихо выдохнул рядом, взял меня за руку, сжал пальцы. Дружок доел половину миски, подошёл к другой миске, попил воды, лакая долго, жадно. Потом прошёл к коврику в коридоре, лёг, вытянулся, закрыл глаза. Дышал ровно, спокойно.
Я села рядом на пол, погладила его по голове, по рыжей шерсти, которая была тёплой под ладонью. Собака вздохнула глубоко, устало, но иначе чем раньше – не безнадёжно, а просто устало, по-человечески почти. Я подумала о том, что горе не проходит за один день.
Не проходит даже за две недели, за месяц, может за год не пройдёт до конца. Но можно попрощаться. Можно отпустить того, кто ушёл. Можно разрешить себе жить дальше. И тогда жизнь продолжается, как бы трудно ни было.
***
Прошла неделя. Дружок ел каждый день понемногу, но ел. Набирал вес медленно, шерсть стала блестеть снова на солнце. Встречал меня у двери, когда я приходила с работы, вилял хвостом, не так радостно как раньше у отца, но вилял. Уже не искал хозяина в каждом углу квартиры, не ждал у двери часами.
Иногда ложился у окна в гостиной, смотрел на улицу долго, задумчиво. Я садилась рядом в кресло, гладила его по спине, по рыжей шерсти. Мы оба учились жить дальше, без отца, каждый день заново. Учились принимать, что он не вернётся. Учились помнить, не разрушаясь от этой памяти. И у нас получалось. Медленно, но получалось.
***
Животные чувствуют утрату не меньше нас. Иногда им тоже нужно попрощаться, чтобы отпустить прошлое и жить дальше. Дружок показал, что горе – это не слабость, а признак глубокой привязанности. И что исцеление приходит тогда, когда мы позволяем себе прожить боль до конца.
Эта история реальна. Возможно, у вас тоже есть четвероногий друг, который любит вас безусловно. Или был когда-то. Давайте ценить тех, кто рядом – людей и наших питомцев. Время с ними проходит быстрее, чем кажется.
Если эта история отозвалась – оставайтесь со мной. Я пишу о том, что делает нас людьми.
Истории о памяти и верности – ниже: