Два чемодана стояли у порога. Один – коричневый, с латунными замками, подарок свёкра на свадьбу. Второй – чёрный, на колёсиках, из тех, что продают на каждом вокзале. Я собрала первый. Тимур принёс второй.
И вот мы стоим в коридоре нашей трёхкомнатной квартиры на шестом этаже – друг напротив друга, между нами два чемодана, и ни один из нас не знает, что сказать.
Но я забегаю вперёд.
***
Две недели назад я стирала его куртку. Зимнюю, тёмно-синюю, которую он таскал третий сезон подряд, хотя подкладка уже разошлась на локтях. Я вытряхивала карманы – мелочь, использованный билет на электричку, смятая салфетка. И квитанция.
Я развернула её машинально. «Аренда жилого помещения. Однокомнатная квартира. Улица Лётчика Бабушкина, дом 14, кв. 38. Срок – шесть месяцев».
Перечитала три раза. Потом села на табуретку в ванной и перечитала ещё раз.
Шесть месяцев. Он снял квартиру полгода назад. А мне не сказал ни слова.
Всё, что копилось внутри с осени, – вот оно, на бумажке формата А5. Значит, я не придумывала. Не накручивала себя, как говорила Валька с работы. Не раздувала из мухи слона.
Тимур уже полгода возвращался позже обычного. Не на час, не на два – на четыре, на пять. Говорил: задержали на заводе, проект горит, сроки сдвинули. Я верила. Потом перестала.
Он стал другим. Не грубым – нет. Тихим. Раньше мог прийти с работы, сесть на кухне и рассказывать про какой-нибудь случай на объекте: как кран застрял, как прораб перепутал чертежи, как новенький инженер полдня искал уровень, который висел у него на поясе. Я слушала, кивала, подливала чай. Это была наша кухня, наш ритуал – единственное место, где мы по-настоящему разговаривали.
А потом ритуал исчез. Тимур приходил, ел молча, мыл за собой тарелку и уходил в комнату. Дверь не закрывал – и от этого было ещё хуже. Будто ему всё равно, слышу я его или нет.
Я спрашивала. Он отвечал: «Устал». И ничего больше.
Двадцать два года я прожила с этим человеком. Вышла за него в двадцать четыре – девчонка с бухгалтерского, он – инженер, на три года старше, с серьёзным лицом и привычкой решать всё молча. Родили Кирилла через год. Жили как все: работа, ребёнок, кредит за квартиру, отпуск раз в два года на Чёрное море. Не идеально, не ужасно. Нормально.
Нормально – это когда он по утрам варит себе кофе и оставляет мне полчашки, потому что я всегда добегаю за ним. Когда в воскресенье лежит на диване с пультом, а я рядом с книжкой, и мы молчим, но это хорошее молчание, тёплое, как батарея за спиной. Нормально – это когда он чинит кран на кухне и ворчит, что прокладки делают из какой-то дряни, а я стою в дверях и улыбаюсь, потому что это наш дом и наш кран.
А потом он замолчал по-другому. И я поняла – нормально кончилось.
Квитанцию я спрятала в ящик стола, под стопку квартплаток. Два дня ходила по квартире и смотрела на его вещи. Его кружка на сушилке – с надписью «Лучшему папе», Кирилл подарил на двадцать третье февраля лет десять назад. Его тапки у кресла – стоптанные, серые, я три раза покупала новые, а он возвращался к этим. Его зарядка, вечно воткнутая в розетку у кровати. Мелочи, из которых складывается присутствие человека. Или пустота, когда он уходит.
Всё это время он приходил, ужинал, исчезал в комнате. А я смотрела ему в спину и думала: ты уже наполовину там. В той однушке. С ней – кто бы она ни была.
Я пыталась угадать, кто. Может, кто-то с завода – секретарша, бухгалтерша, молоденькая инженерша из нового набора. А может, не с завода. Может, из тех, кого находят в интернете. Я представляла её и каждый раз получалось одинаково обидно – моложе, стройнее, свободнее.
Валька говорила: «Нелль, ты себя накручиваешь. Может, депрессия. Может, на работе неприятности. Мужики после сорока пяти все странные». Я кивала. А потом вспоминала квитанцию и думала: депрессия – это когда молчишь. А квартира – это когда уходишь.
Я приняла решение в четверг. Сидела на работе, заполняла таблицу с квартплатой жильцов дома на Сиреневом бульваре и вдруг поняла: хватит. Не буду ждать, пока он сам признается. Не дождусь. Он никогда ничего не говорил первым – ни «люблю», ни «уезжаю», ни «прости». Предложение мне сделал молча – протянул кольцо и смотрел, пока я сама не догадалась. Тогда это казалось милым. А теперь – нет.
Ну и я сделаю молча. Раз уж у нас такая семья.
В субботу Кирилл уехал к друзьям в Тулу на выходные. Тимур с утра ушёл – сказал, на завод, хотя суббота. Раньше я бы поверила. Раньше он выходил по субботам, когда сдавали проекты. Но теперь я только кивнула и подождала, пока за ним закроется дверь.
Достала чемодан.
Тот самый. Коричневый, с латунными замками. Его отец подарил нам на свадьбу – кожаный, из каких-то старых запасов. Тяжёлый, неудобный, с ремнём, который приходилось затягивать двумя руками. «Вам в жизни ещё переезжать и переезжать», – сказал тогда Геннадий Ильич, хлопнув Тимура по плечу. Был прав. Только не угадал, что переезжать будем в разные стороны.
Я открыла шкаф в спальне. Тимурова половина – правая. Рубашки, свитера, брюки. Начала складывать методично, как складывала его вещи всю совместную жизнь: рубашку – пополам, потом рукава внутрь, потом ещё раз пополам.
И тут заметила.
Его голубая рубашка в клетку – та, что он носил на работу каждый вторник и четверг, – висела на вешалке свободнее, чем раньше. Я приложила её к себе. Расстояние от плеча до бокового шва стало больше. Ворот – я сунула два пальца, они прошли легко. А ведь ещё летом он обхватывал шею плотно.
Я взяла другую. То же самое. И свитер – серый, с горлом, который я подарила на прошлый день рождения. И пиджак.
Он похудел. Сильно. А я не заметила, потому что перестала на него смотреть.
Эта мысль ударила не жалостью – злостью. На себя. На него. На все эти годы, в которых мы разучились друг друга видеть. Когда в последний раз я по-настоящему на него посмотрела? Не мельком – утром, вечером, между делом – а посмотрела?
Я продолжила складывать. Зло. Аккуратно, но зло. Каждая рубашка – как лист обвинительного приговора. Эта – с Нового года, ты в ней сидел за столом и молчал. Эта – с дня рождения, ты надел её в ресторан, и за весь вечер сказал двенадцать слов, я считала. Эта – рабочая, в ней ты уходил каждое утро и возвращался всё позже.
К обеду чемодан был готов. Я поставила его в коридоре, у входной двери. Рядом положила пакет с обувью – зимние ботинки, кроссовки, туфли, в которых был на последнем корпоративе. Вернулась в ванную, собрала бритву, зубную щётку, пену. Сложила в пакет. Поставила на чемодан.
И села на кухне ждать.
За окном было серо. Февраль. Снег на козырьке подъезда обмяк, почернел по краям. Во дворе две женщины выгуливали собак. Качели скрипели на ветру – пустые, слишком холодно для детей. Обычная суббота. Обычный день. Необычное только то, что я сидела за столом и ждала мужа, чтобы выставить его.
Думала – будет легче, когда решусь. Что решение принесёт облегчение, как вынутый зуб – больно, но хоть отпустит. Не отпустило. Внутри было пусто и гулко, как в подъезде ночью.
***
Он вернулся в четыре. Я услышала ключ в замке. Встала. Одёрнула свитер. Вышла в коридор.
И увидела.
Тимур стоял на пороге. В одной руке – ключи. В другой – чёрный чемодан на колёсиках. Новый, дешёвый, из тех, что продают на каждом вокзале. Я заметила бирку с ценой – он даже не оторвал.
Мы посмотрели друг на друга. Потом оба опустили глаза – на два чемодана у двери.
– Ты собрала, – сказал он. Не спросил. Констатировал.
– А ты уже собрался, – ответила я.
Он поставил свой чемодан рядом с моим. Коричневый и чёрный. Кожа и пластик.
– Я хотел поговорить, – сказал Тимур.
– Полгода хотел? – я почувствовала, как голос поднимается, хотя обещала себе не кричать. – Полгода ты молчал, приходил к ночи, а потом – «хотел поговорить»?
Он не ответил. Снял куртку. Повесил на крючок.
– Я нашла квитанцию, Тимур. За квартиру. На Лётчика Бабушкина.
Он замер. Я видела, как его плечи дёрнулись – еле заметно, будто ткнули в спину.
– Нелли…
– Не надо. Не надо «Нелли». Я не дура. Столько лет – и квитанция из кармана. Даже спрятать не смог.
Он стоял ко мне боком. Я видела, как двигается его кадык – вверх, вниз. Глотает слова. Как всегда.
– Это не то, что ты думаешь, – выдавил он.
– А что я думаю? – я прислонилась к стене. Ноги стали ватными, хотя злость никуда не делась. – Скажи мне.
– Ты решила, что у меня кто-то есть.
– А разве нет?
Он повернулся ко мне. Его лицо – я увидела его будто впервые за эти месяцы. Скулы стали резче, будто кожа натянулась на кость. Под глазами залегли тени. И голос – тот самый, который стал тише за последний год, – произнёс:
– Нет. Никого нет, Нелли. Нет и не было.
– Тогда зачем квартира?
Он потёр ладонью затылок – этот жест я помнила ещё с нашего первого свидания. Так он делал, когда не мог подобрать слова.
– Я объясню. Но не сейчас.
– Сейчас. Или бери оба чемодана и уходи.
Он посмотрел на меня – и в этом взгляде было что-то, чего я не поняла. Не вина. Не злость. Что-то похожее на жалость, но направленное не на себя.
И тут зазвонил телефон.
Кирилл.
– Мам, – голос сына был натянутый. Напряжённый, как у человека, который долго решал, звонить или нет. – Вы с папой дома?
– Оба.
– Я еду. Через два часа буду. Не делайте ничего, пока не приеду. Слышишь? Ничего.
– Кирилл, что…
– Мам. Пожалуйста.
И повесил трубку.
Я посмотрела на Тимура.
– Ты ему рассказал? – спросила я.
– Нет, – сказал он.
Мы провели два часа в разных комнатах. Я – на кухне, с остывшим чаем. Он – в спальне, за закрытой дверью. Тишина – только мамины часы на стене, механические, с маятником, подарок на новоселье. Тик-так. Тик-так.
Я сидела и смотрела, как маятник качается. Все эти годы часы отсчитывали нашу жизнь. Утренние завтраки, когда Кирилл размазывал кашу по столу, а мы пили кофе стоя, потому что опаздывали. Вечера, когда Тимур засыпал на диване, а я накрывала его пледом. Ночи, когда сын болел и мы по очереди носили его на руках по коридору. Всё это было в этих стенах. Под тиканье этих часов.
А теперь – два чемодана в коридоре и тишина, от которой звенит в ушах.
В шесть позвонила Зинаида Павловна. Соседка снизу, за семьдесят, вдова, одна в двушке. Мы знали её с первого дня – она принесла нам банку варенья, когда мы въехали. С тех пор не пропустила ни одного события в нашей семье. Она ходила тяжело – левую ногу подтягивала, придерживаясь за стену в подъезде, – но знала про жизнь дома больше, чем домовой чат.
– Нелличка, – сказала она, и я услышала в голосе то осторожное участие, от которого хочется закричать. – Я не лезу. Но хочу тебе кое-что сказать.
– Говорите.
– Тимур твой… Последний месяц – каждый вечер. Выходит из подъезда и сидит на лавочке. Один. По часу, по полтора. Я из кухни вижу – окна на двор выходят. Сидит, голову опустит и сидит. Иногда достанет телефон, посмотрит на экран, уберёт. Никому не звонит.
Я молчала.
– Тридцать лет рядом с вами живу, – продолжила она. – Мужик, который бегает налево, не сидит на лавочке один в темноте. Тот бегает, звонит, прихорашивается. А твой – сидит и молчит. Мой Аркаша, царствие небесное, так же сидел, когда ему плохой анализ показали. Три дня на балконе курил, хотя бросил за десять лет до того. Ты подумай, Нелличка.
Она повесила трубку. Я стояла с телефоном в руке, и где-то внутри – глубоко, под злостью и обидой – шевельнулось что-то, чему я ещё не могла дать названия. Как будто пол под ногами качнулся, и я вдруг поняла, что стою совсем не там, где думала.
Плохой анализ. Аркаша сидел на балконе после плохого анализа.
Я вспомнила рубашки. Ворот, в который проходят два пальца. Свитер, ставший мешковатым. Голос, который стал тише и глотает окончания.
И подумала: а если не другая женщина?
Но мысль была такой страшной, что я загнала её обратно. Пусть лучше другая. С другой можно злиться. С другой – понятно, кто виноват.
***
Кирилл приехал в половине восьмого. Я открыла дверь, и он вошёл – высокий, в расстёгнутой куртке, с рюкзаком через плечо. Ему двадцать один, четвёртый курс, общежитие в Долгопрудном. Приезжал раз в две недели – поесть, забрать чистое, пошуметь полдня и уехать. Обычно – шумный, с наушниками на шее. А сейчас – будто повзрослел за один вечер. Нижняя челюсть, широкая, как у отца, но подбородок уже, острее – была сжата так, что побелели скулы.
Он увидел чемоданы. Остановился.
– Мам. Пап. На кухню. Оба.
Тимур вышел из спальни. Они с Кириллом переглянулись. Я не поняла этот взгляд – но он был. Короткий. Тяжёлый. Мужской. Из тех, которые мне никогда не были доступны.
Мы сели за стол. Кирилл – с одной стороны. Мы – напротив, но порознь, как чужие в приёмной.
Сын достал телефон. Открыл фотографию. Положил на стол экраном вверх.
– Я нашёл это в бардачке, когда папа подвозил меня в январе. Полез за зарядкой, а там – вот.
Я наклонилась. На экране – страница медицинской карты. Сверху штамп: «Городская клиническая больница № 52. Нефрологическое отделение». Ниже – фамилия. Ахметов Тимур Геннадиевич.
Я подняла глаза.
Тимур сидел неподвижно. Только желваки ходили под кожей.
– Пап, – сказал Кирилл. – Расскажи маме. Или расскажу я.
Тишина. Не та, пустая, к которой я привыкла. Другая. Плотная.
– Тимур, – сказала я. Голос был чужой – будто кто-то другой говорил моим ртом. – Что это?
Он поднял глаза. Посмотрел прямо – в первый раз за все эти месяцы.
– Почки, – сказал он. – Хроническая недостаточность. Третья стадия. Осенью поставили.
Каждое слово – отдельно. Почки. Хроническая. Третья. Осенью.
– С осени знаешь, – повторила я. – И молчишь.
– Мне назначили лечение. Езжу на обследования раз в две недели.
– А квартира?
Он потёр ладонью затылок.
– Клиника – через дорогу от той квартиры. Мне скоро на гемодиализ. Три раза в неделю. Полтора часа на электричке – не получится. Невозможно работать и ездить каждый раз через полгорода.
Я смотрела на него и не понимала. Все слова знакомые, но они не складывались в картину, которую я рисовала себе две недели.
– Ты снял квартиру… чтобы ездить на диализ?
– Чтобы жить там. Когда станет хуже.
– Жить? Один?
– Один.
Я откинулась на спинку стула. Кухня качнулась. Кирилл сидел напротив и ждал. Не перебивал. Не торопил.
– Ты хотел уйти, – сказала я медленно. – Не потому что другая женщина. А потому что болен.
– Я не хотел, чтобы ты… – он запнулся. – Мой отец. Ты помнишь последние два года.
Я помнила. Геннадий Ильич – тот самый, что подарил нам чемодан, – ушёл в семьдесят один, лежачий после инсульта. Последние два года его жена, Раиса, ходила за ним одна. Отказалась от сиделки, от помощи. «Мой муж – моя забота». Перестала выходить на улицу. Перестала звонить подругам. А когда его не стало, она выглядела на десять лет старше.
– Мать за ним ходила одна, – продолжил Тимур. – Перестала жить. Таблетки, процедуры, бессонные ночи. Она хоронила его заживо. И себя заодно.
Он замолчал. Потом сказал то, от чего у меня перехватило горло.
– Я помню её лицо на похоронах. Ей стало легче. Она выдохнула. И потом до конца жизни себя за это ненавидела. Я не хотел этого для тебя. Тебе сорок шесть.
– Моя жизнь – это и есть ты! – я ударила ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, чай плеснул на клеёнку. – Двадцать два года – ты! А ты решил за меня. Как всегда. Молча.
– Нелли…
– Нет, послушай! Ты всегда так. Когда менял работу – я узнавала последней. Когда брал кредит на машину – молча. Когда крышу на даче перекрывал – а я увидела, что деньги ушли со счёта. А теперь болезнь – и опять? Ты вообще собирался мне сказать?
Он не ответил.
– Тимур.
– Я написал письмо, – сказал он тихо. – На компьютере. Хотел отправить, когда перееду.
Кирилл закрыл лицо руками.
– Письмо, – повторила я. – По электронной почте. Вся наша жизнь – и письмо.
Он молчал. Пальцы лежали на столе – сцепленные, побелевшие на костяшках.
– Пап, – сказал Кирилл тихо. – Это глупость. Ты понимаешь?
– Я видел, что бывает, когда один болеет, а второй ухаживает, – ответил Тимур. – Годы уходят. Жизнь уходит. А потом человек оглядывается – и позади только больничные коридоры.
Кухня замолчала. Часы тикали. За окном проехала машина. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь. Обычные звуки обычного вечера.
Я встала. Подошла к нему. И ткнула кулаком в плечо. Не сильно. Но от души.
– Дурак, – сказала я. – Какой же ты дурак.
Он поднял голову. И в его глазах – впервые за полгода – я увидела не стену. А страх. Обычный, человеческий – тот, который он прятал за молчанием, за поздними возвращениями, за чужой квартирой. Он боялся. Не болезни. Меня. Что я стану его жалеть. Что превращусь в Раису.
– Тебе без малого пятьдесят, – сказала я. – И ты думал, что я отпущу тебя одного? Ты совсем меня не знаешь?
– Я не умираю, – сказал он. – Диализ – это не…
– Я знаю, что такое диализ. Валькин отец десять лет на нём прожил. Десять. И не один. И Валька с матерью справлялись. И я справлюсь.
Он сглотнул.
– Я не Раиса, – сказала я. – Я бухгалтер. Я умею считать. Расписание, маршруты, деньги, лекарства – я всё это умею. А ты мне не дал даже попробовать.
Кирилл встал.
– Я к Мишке. Переночую у него. Вам надо без меня.
Подошёл к отцу. Положил руку на плечо. Тимур накрыл его ладонь – на секунду. Кирилл кивнул и вышел. Дверь щёлкнула.
Мы остались вдвоём. За кухонным столом, за которым ели все эти годы. Он сидел, я стояла.
– Покажи мне, – сказала я.
– Что?
– Выписку. Назначения. Всё, что есть.
Он помедлил. Ушёл в спальню и вернулся с папкой. Синяя, пластиковая, на кнопке. Я открыла на столе. Анализы, направления, заключения. Пять месяцев аккуратно подшитых бумаг. Даты по порядку, каждый лист в файле. Инженер до последнего – даже собственную болезнь разложил по полочкам.
Я читала. Креатинин, мочевина, скорость фильтрации – слова, которых раньше не знала. Но цифры – цифры я понимала. Бухгалтер. Я всю жизнь понимала цифры. И эти цифры мне не понравились.
Руки не дрожали. Не позволила.
– По субботам ездил на обследования?
– Да.
– Когда говорил – на заводе?
– Да.
– А каждый вечер – на лавочку?
Он посмотрел удивлённо.
– Зинаида Павловна, – пояснила я. – Видит из кухни.
Он выдохнул – коротко, почти усмешка.
– Выходил подышать. Не мог рядом с тобой и молчать. Ты бы спросила. А я не смог бы соврать. И не смог бы сказать правду.
– А сказать – это вообще когда-нибудь было в плане?
– Думал – уеду, потом напишу. Ты разозлишься. Потом привыкнешь.
– Привыкну, – повторила я. – Ты хотел, чтобы я привыкла без тебя.
Он не ответил. Но по тому, как опустил голову, я поняла – да. Именно этого он и хотел. Не причинить боль – а сделать расставание неизбежным, чтобы я не смогла за него уцепиться.
Мы замолчали. Но это молчание было другим. Не мёртвым. Усталым. Как после долгого подъёма, когда добрался до площадки и можно перевести дыхание.
– Я не хотел тебя обидеть, – сказал он.
– Ты обидел. Ещё как. Но не тем, чем я думала.
– Чем?
– Тем, что решил за меня. Решил, что я не потяну. Что мне лучше без тебя. А я, может, сама хочу решать, что мне лучше.
Он опустил голову.
– Мне было страшно, – произнёс он.
Это были самые честные слова, которые я от него слышала. За все наши годы.
Мы просидели на кухне до двух ночи. Он рассказывал – сбивчиво, проглатывая окончания, перескакивая с одного на другое. Как в сентябре почувствовал себя плохо. Как пошёл к терапевту, а тот отправил к нефрологу. Как сидел в коридоре больницы и ждал результатов. Как ехал домой в электричке и смотрел в окно, и деревья за стеклом мелькали, а он думал: может, ошибка. Может, перепутали.
Не перепутали.
Я слушала. Не перебивала. Не плакала. Злилась – но уже не на него. На болезнь. На его молчание. На эти полгода, которые мы потеряли зря, потому что один не умел говорить, а вторая не умела слышать то, что он не говорит.
– Квартиру на Лётчика Бабушкина ты сдашь, – сказала я. – Если нужно ближе к клинике – переедем оба. Сдадим эту, снимем там. Или будем ездить. Полтора часа – ерунда. Кирилл машину водит, я на электричке.
– Нелли, это…
– Это моё решение, – сказала я. – Ты полгода принимал решения один. Теперь моя очередь.
Он посмотрел на меня. И я увидела, как что-то сдвинулось в его лице. Не улыбка – до улыбки было далеко. Но стена, которую он выстраивал полгода, дала трещину.
***
Утром я встала рано. Тимур спал в спальне – на своей половине, как обычно. Я прошла в коридор.
Два чемодана стояли у порога. Коричневый и чёрный. Я присела и открыла чёрный – тот, что собрал он.
Три рубашки. Джинсы. Свитер. Бритвенный набор в пакете. Зарядка. И в боковом кармане – рамка. Маленькая, деревянная, с облупившимся лаком.
Наша свадебная фотография. Я – в белом платье, с фатой, которая вечно сползала. Он – в костюме, чуть великоватом в плечах. Мы щурились от июньского солнца у ЗАГСа на Бутырской. Мне двадцать четыре. Ему двадцать семь. И вся жизнь – впереди.
Единственная вещь, которую он взял помимо одежды.
Я закрыла чемодан. Провела тыльной стороной ладони по лицу. Встала. Прошла на кухню. Налила воды в чайник.
Достала телефон. Набрала номер с направления из синей папки.
– Городская клиническая больница номер пятьдесят два, нефрологическое отделение, – ответил женский голос.
– Здравствуйте. Хочу записать мужа на приём. Ахметов Тимур Геннадиевич.
– Минутку… Да, вижу карту. Ему назначена повторная консультация. Когда удобно?
Я посмотрела на мамины часы. На дверь спальни, за которой спал Тимур.
– В ближайший день, – сказала я. – Мы приедем вместе.
Положила трубку. Вернулась в коридор. Открыла коричневый чемодан – тот, что собрала я. И начала разбирать. Рубашка за рубашкой, свитер за свитером – обратно в шкаф, на правую половину. Туда, где им место.
Свадебную фотографию в деревянной рамке я поставила на тумбочку в прихожей. Между ключницей и вазой с сухоцветами. Чтобы видеть каждый раз, когда открываю дверь.
Два чемодана стояли у порога. Но никто никуда не уходил.