Я сидел на табуретке в прихожей и смотрел, как она швыряет свои туфли. Я даже не спросил, сколько стоят. Зачем? Я всё равно их не потяну.
— Жора, ты почему ужин не приготовил?! — заорала она из коридора, даже не разувшись толком. — Я пашу как лошадь целый день, пока ты тут… чем ты занимаешься?!
Я вздохнул и пошёл на кухню. Она уже стояла там, уперев руки в бока. Дорогой пиджак, идеальная укладка, а глаза злые, колючие.
— Я приготовил, Лен. Макароны по-флотски, как ты любишь, — тихо сказал я, открывая крышку сковороды.
Она заглянула, и её лицо перекосило от брезгливости.
— Господи, Жора, ты совсем? Макароны по-флотски — это еда для студентов-оборванцев! Я пришла с переговоров на семьсот тысяч, а ты мне предлагаешь фарш с тестом?! Ты вообще видишь разницу в уровнях?
— Я думал, ты устала, — мой голос звучал жалко, я это слышал. — Домашнее, тёплое…
— Домашнее? — она расхохоталась, но смех был резкий, каркающий. — Это ты называешь "домашнее"? Ты бы ещё доширак сварил, лентяй! Ты посмотри на себя! Сидишь в своей конторе, получаешь копейки, приносишь в дом жалкие гроши, а я должна это жрать?
— Лен, ну зачем ты так… — начал я, но она меня перебила.
— А как мне ещё? Сказать спасибо? Сказать: "Жора, ты мой герой, что сварил макароны"? Да любой мужик на моей работе зарабатывает больше тебя в пять раз, и при этом они своим жёнам новые машины дарят, а не фарш пережёвывают! Ты — неудачник, Жора. Ты бездарь. Ты просто якорь на моей шее, который тянет меня на дно!
Каждое слово било под дых, как кувалдой. Я смотрел на неё и видел не жену, а чужого, злого человека.
— Я не якорь, — тихо сказал я. — Я стараюсь.
— Стараешься? — она подошла ближе и ткнула меня пальцем в грудь. Больно. — Ты даже ребёнка мне не можешь сделать! Всё, что ты можешь — это ерунду готовить и ныть! Смотреть на тебя противно. Тряпка!
Я молчал. Горло перехватило. Не от обиды даже, а от какого-то липкого, тяжёлого стыда.
— Знаешь что, — вдруг сказала она, отворачиваясь к плите и демонстративно выкидывая макароны в мусорку. — Заказывай суши. Только быстро, я есть хочу.
Я сглотнул ком.
— Лен, у меня до зарплаты ещё три дня, денег почти нет. Суши дорогие…
Она резко обернулась. Её глаза сверкнули такой ненавистью, что я невольно сделал шаг назад.
— Чего?! — заорала она так, что, наверное, соседи вздрогнули. — Ты смеёшься надо мной? Ты пожалел для меня тысячи две, да? Ты, нищеброд! — она схватила со стола свою сумочку, вытащила пачку купюр и швырнула мне в лицо. Деньги веером разлетелись по кухне, упали на пол, на плиту, в раковину. — На, неудачник! Подавись! Купи своей жене пожрать, раз сам заработать не в состоянии!
Я стоял и смотрел, как пятитысячные купюры медленно опадают на линолеум. Она тяжело дышала, стоя надо мной. Маленькая, красивая, но в этот момент она казалась мне огромной и страшной.
Я медленно нагнулся и поднял одну бумажку. Потом вторую. Я собирал их не спеша, аккуратно складывая в стопку. Она смотрела на меня с презрительной усмешкой.
— То-то же, — фыркнула она. — Ползай, собирай. Это единственное, что ты умеешь.
Я собрал все деньги, подошёл к ней и протянул пачку.
— На, — сказал я. Голос у меня вдруг стал спокойным и твёрдым. — Сама купи.
Она опешила. На секунду её лицо вытянулось.
— Что?
— Я сказал: купи сама. И пожрать себе, и машину, и мужика, который будет тебя достойно обеспечивать. А я ухожу.
— Чего?! — опешила она. — Куда ты пойдёшь, тряпка? К мамочке под крылышко? На вокзал? Ты без меня сдохнешь через неделю!
— Может и сдохну, — кивнул я, снимая с вешалки свою старую куртку. — Но хотя бы в тишине.
Я открыл дверь. В подъезде было темно и пахло чужими обедами. Свободой пахло.
— Жора, вернись, придурок! — заверещала она мне в спину. — Ты пожалеешь! Ты будешь ползать на коленях и проситься обратно, но я тебя не пущу!
Я обернулся. Она стояла в проёме, освещённая дорогим светом люстры, в дорогом пиджаке, с перекошенным от злобы лицом.
— Лена, — сказал я. — Я уже пожалел. Пожалел, что не сделал этого год назад.
И я закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал очень громко. Ноги дрожали, в горле стоял ком, но дышать вдруг стало невероятно легко.