Катя сбросила надоевшие кроссовки в прихожей и устало прижалась лбом к прохладной стене. За спиной гудел рюкзак с продуктами, лямки больно врезались в плечи. Она закрыла глаза и просто стояла так минуту, чувствуя, как после долгой дороги от метро гудит каждая клеточка тела. Четыре года. Четыре долгих года она вкалывала как проклятая, чтобы каждый месяц на счету родителей появлялись ровно двадцать три тысячи четыреста семьдесят рублей. Ни копейкой больше, ни копейкой меньше.
Из кухни доносился запах жареного лука и еще чего-то домашнего, уютного. Коля возился у плиты. Катя скинула рюкзак на пол и побрела на запах, шаркая стоптанными тапками.
Коля стоял спиной к ней, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, и помешивал что-то в сковороде. Он обернулся на звук ее шагов, вытер руки о висевшее на плече полотенце.
– Кэт, ты чего застыла в коридоре? Я уж думал, ты там уснула. Мясо сегодня будем? Я разморозил, – кивнул он на сковороду, где шкворчала свинина с луком.
– Буду, – выдохнула Катя, плюхаясь на табуретку и кладя голову на сложенные руки. – Коль, мне мать звонила.
Коля поставил перед ней тарелку с дымящимся супом, нахмурив лоб. Он не любил эти разговоры. Каждое упоминание свекрови заканчивалось скандалом. Он сел напротив, пододвинул к ней хлеб.
– Опять деньги? – спросил он с металлом в голосе, хотя уже знал ответ.
– Нет, – Катя покачала головой и подняла на него усталые глаза. В них была тревога. – Странная она какая-то сегодня была. Спросила, всё ли у нас хорошо, не собираемся ли мы разводиться. К чему бы это?
Коля отложил ложку, подпер щеку рукой. Он был простым сантехником, мужиком прямым и земным. Эти семейные игры с недомолвками и намеками были выше его понимания.
– Кать, я тебе сто раз говорил: хороните вы эту ипотеку, – сказал он твердо, глядя ей прямо в глаза. – Твои родители – люди взрослые, не старые еще. Сами взяли кредит на расширение, когда твой братец Димка женился, сами пусть и выкручиваются. Ты не обязана тащить их на своем горбу.
– Обязана, – тихо сказала Катя, и в её голосе Коле послышались слёзы. Она смотрела в тарелку, но не видела супа. – Мама сказала, что без моей помощи они не вытянут. У Димы же дети, маленькие ещё. Саше три года, Маринке вообще годик. Им есть-пить надо. А у нас с тобой... – она запнулась. – У нас никого нет, кроме друг друга. Кому ещё помогать, как не им?
Это был старый, как мир, спор. Коля считал, что семья – это он и Катя. Катя считала, что семья – это огромный спрут, который тянет щупальца из родительского дома и душит её любовью и чувством вины. Она сама не понимала, как так вышло, но отказать матери не могла. Просто не могла, и всё. Внутри что-то сжималось в тугой узел при одной мысли о том, что она скажет маме «нет».
– А мы? – Коля развёл руками, обводя взглядом их съёмную двушку. На кухне облупилась краска над раковиной, линолеум в углу вздулся от старой протечки, соседи сверху вечно топили. – Мы когда своё будем покупать? Мы когда жить начнём? Мы не дети, Катя! Нам по тридцать лет! У людей к тридцати уже дети, квартиры, машины. А у нас? Съёмная халупа и долги перед твоими родителями, которые мы зачем-то платим?
– А они – мои родители! – Катя стукнула ложкой по столу, расплескав суп. – Папа после инфаркта, он вообще работать нормально не может, мама на две ставки в школе пашет, детей учит, ночи не спит. Дима с Наташей еле концы с концами сводят, у них ипотека на эту двушку, кредиты за ремонт, дети в садик ходят, за садик платить надо. Если я не помогу, кто поможет, а?
Коля встал, его стул противно скрипнул по линолеуму. Он подошёл к окну, за которым догорал серый ноябрьский вечер. Зажегся фонарь во дворе, выхватив из темноты мокрый асфальт и припаркованную у подъезда дешёвую иномарку.
– Помогать – это одно, – сказал он глухо, не оборачиваясь. – Помочь разок, другой, когда реально пожар. Но тащить на себе их долги четыре года подряд – это другое. Это не помощь, это ты просто взяла и повесила их кредит себе на шею. Ты видела, как они живут? Они не бедствуют, Катя. Они не доедают и не донашивают. Они ремонт в зале сделали, евроокна поставили, кухню новую купили. Димке, между прочим, машину купили! Тачку, Катя! Он на «Солярисе» ездит, новом, салон еще пахнет, пока ты в метро трясёшься, а потом пешком от метро полчаса топаешь.
– Это подарок был! – отмахнулась Катя, но голос её дрогнул. – На двадцатилетие свадьбы. Они копили, хотели сделать сюрприз. Дима – сын, единственный наследник. Им приятно сделать ему приятное. Мы же не из-за денег помогаем. Это для души.
Коля резко обернулся. Глаза его зло блеснули.
– Для души? – переспросил он. – А у тебя душа не болит, когда ты видишь, что я вторую зиму в одной и той же куртке хожу? У неё уже подкладка протерлась, ветер свистит. Ты себе сапоги купить не можешь третий год, носишь те, что ещё в институте купила, я уж молчу про шубу или там пальто нормальное. У тебя колготки вечно заштопаны, я вижу, Катя! Я всё вижу! Ты копишь на квартиру, отказываешь себе во всём, а твой братец катается на новой машине и в ус не дует. И его женушка при маникюре ходит и в салоны красоты, между прочим, я у Наташки в инстаграме видел!
Катя молчала. Ей нечего было возразить. Коля говорил правду, горькую, обидную, но правду. Она действительно отказывала себе во всём. Не ходила в кафе с подружками, не покупала новую косметику, донашивала старые вещи. Она успокаивала себя тем, что это временно, что вот ещё немного, они накопят на первый взнос, и всё изменится. Но годы шли, а первый взнос так и не накапливался. Потому что двадцать три тысячи каждый месяц уходили на счёт родителей.
Коля подошёл к ней, сел на корточки и взял её руки в свои.
– Кать, – сказал он тихо, но очень серьёзно. – Я люблю тебя. За твою доброту я тебя и полюбил. Но эта доброта тебя съест. И меня съест. Ты посмотри на нас. Мы молодые, здоровые, работаем. А живём хуже, чем твои родители, у которых ипотека и двое детей у сына. Это нормально, по-твоему?
Катя подняла на него глаза, полные слёз.
– А что я им скажу, Коль? Что я больше не буду платить? Они же пропадут.
– Не пропадут, – твёрдо сказал Коля. – Дима продаст свою машину и закроет кредит. Или найдет вторую работу. Или Наташка выйдет на работу, её дети уже не грудные, можно в садик отдать. Они найдут выход. А если не найдут – это их проблемы, понимаешь? Не твои. Ты им ничего не должна. Они тебя родили – спасибо им за это. Но ты не обязана до конца жизни расплачиваться за то, что они тебя на свет произвели.
Катя покачала головой, вытирая слёзы рукавом старого свитера.
– Ты не понимаешь. Мама... она так расстраивается. Она говорит, что мы семья и должны держаться вместе. Что если не мы, то кто? Что на Диму вся надежда, он мужик, ему надо семью кормить. А мы... мы просто бездетная пара, у нас расходов меньше.
Коля усмехнулся, но усмешка вышла злой.
– Бездетная пара, значит. Удобно они тебя классифицировали. Слышишь, Катя? Ты для них не дочь, ты – ресурс. Дойная корова. Пока ты даёшь молоко – ты нужна. А как только перестанешь – кому ты сдалась?
– Не говори так о маме, – тихо попросила Катя.
– Я о маме говорю то, что вижу, – отрезал Коля. – И чует моё сердце, не к добру это всё. Не зря твоя мать про развод спросила. Думает небось, что если мы разведёмся, то ты к ним поближе переедешь и будешь ещё больше платить. Или Колю боится, что я тебе глаза открою.
Он встал и вернулся к плите, выключил газ под сковородой. На кухне повисла тяжёлая тишина. Только слышно было, как за окном шуршат шины по мокрому асфальту да где-то далеко лает собака.
Катя смотрела на мужа, на его широкую спину, на седые волосы на висках, которые появились рано от тяжёлой работы. Она любила его. Любила за эту прямоту, за заботу, за то, что он всегда был на её стороне. Даже когда она была не права. И сейчас он был прав. Абсолютно прав. Но как сказать маме «нет»? Как переступить через это липкое чувство вины, которое мать вбивала в неё с детства?
– Ладно, – наконец сказала Катя, вставая. – Я подумаю. Давай есть, а то стынет всё.
Они сели ужинать, но разговор не клеился. Катя ковырялась в супе без аппетита, Коля молча жевал мясо. Между ними словно выросла невидимая стена. И каждый думал о своём. Коля – о том, как вытащить жену из этого болота. Катя – о том, как странно сегодня говорила мать. И о том, почему она спросила про развод. И почему в голосе у неё было что-то... виноватое? Или нет? Катя не могла понять. Но тревога поселилась в сердце и не уходила. Чутьё её не обманывало. Что-то назревало. Что-то страшное.
В субботу утром Катя проснулась рано. Коля ещё спал, уткнувшись носом в подушку и тихо посапывая. Она полежала немного, глядя в потолок с пожелтевшей от времени побелкой, потом осторожно выбралась из-под одеяла, чтобы не разбудить мужа. На кухне было холодно, батареи грели еле-еле, как всегда в их съёмной квартире. Катя накинула старый махровый халат, заварила себе чай и села у окна, глядя на серое утреннее небо.
Мысли о вчерашнем разговоре не отпускали. Мать странно себя вела, это точно. Спросила про развод, а когда Катя переспросила, зачем, ушла от ответа. И этот взгляд... Катя помнила его сквозь экран телефона (они разговаривали по видеосвязи). Мать смотрела куда-то в сторону, будто не решалась сказать что-то важное. А потом быстро закруглила разговор, сославшись на усталость.
Катя отхлебнула остывший чай и посмотрела на телефон. Может, перезвонить? Спросить прямо? Но она знала мать: если Вера Ивановна не хочет говорить, вытянуть из неё правду невозможно. Только хуже сделаешь, нарвёшься на крик, что она вечно лезет не в своё дело и матери не доверяет.
Из комнаты послышался шорох, потом шаги. Коля вышел на кухню, лохматый, заспанный, в трусах и растянутой майке.
– Ты чего не спишь? – зевнул он, подходя к плите и ставя чайник.
– Не спится, – пожала плечами Катя. – Коль, я сегодня к родителям поеду. Надо разобраться.
Коля повернулся, внимательно посмотрел на неё.
– Зачем? Они же не звали. Или звали?
– Нет, не звали, – Катя отвела взгляд. – Но я сама хочу. Проведаю их, заодно посмотрю, что там происходит. Мне мамин взгляд не нравится.
Коля вздохнул, почесал затылок.
– Кать, ну смотри. Только обещай, что не будешь с ними ругаться. И денег не давай, если вдруг опять начнут просить. У нас самих почти ничего не осталось после последнего перевода.
– Не начнут, – Катя покачала головой. – Им до двадцатого числа ещё далеко. Не должны.
– Ну смотри, – повторил Коля и полез в холодильник за яйцами.
Катя оделась потеплее: джинсы, старый свитер, куртку, купленную ещё три года назад на распродаже. Надела сапоги, у которых уже треснула подошва, и которые она каждый год носила в мастерскую подклеивать. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Из зеркала на неё смотрела уставшая женщина с потухшими глазами и бледным лицом. Катя вздохнула, поправила волосы и вышла.
До родителей ехать было долго: сначала на метро до конечной станции, потом на автобусе минут двадцать. Родители жили в старом панельном доме на окраине, в трёхкомнатной квартире, которую когда-то получил ещё отец от завода. Квартиру они хотели расширить, потому что после женитьбы Димы молодая семья въехала к ним, и стало тесно. Взяли ипотеку на строительство мансарды и пристройку веранды – так получился почти дом с отдельным входом для Димы с Наташей. Или почти дом. Катя толком не понимала, что они там построили, знала только, что ипотека висит приличная, и без её помощи родителям не справиться.
Автобус тащился медленно, останавливаясь чуть ли не на каждом столбе. Катя смотрела в окно на серые многоэтажки, на лужи, на редких прохожих. Мысли вертелись вокруг одного: что могла скрывать мать? Может, отец опять заболел? Или у Димы проблемы на работе? Или Наташка с детьми что-то натворила?
Наконец автобус остановился на нужной остановке. Катя вышла и быстрым шагом направилась к знакомой девятиэтажке. Вот и подъезд, облезлая дверь, домофон с выбитыми кнопками. Она набрала код, поднялась на лифте на пятый этаж.
Дверь открыла мать. Вера Ивановна выглядела встревоженной, но, увидев дочь, быстро натянула на лицо улыбку.
– Катюша! – всплеснула она руками. – А мы тебя не ждали! Что случилось? Почему не предупредила?
– Проезжала мимо, решила зайти, – соврала Катя, целуя мать в щёку. – Соскучилась. Папа дома?
– Дома, дома, – засуетилась мать, пропуская дочь в прихожую. – Проходи, раздевайся. Ой, а почему ты так легко одета? Холодно ведь. Где твоя пуховая куртка?
– Нет у меня пуховой, мам, – Катя стянула сапоги и поёжилась. – Всё нормально.
Из комнаты вышел отец, Николай Петрович. Он заметно постарел за последние полгода, осунулся, ходил с палочкой. Инфаркт дал о себе знать.
– Дочка приехала, – обрадовался он, обнимая Катю одной рукой. – Молодец, что зашла. А Коля где?
– Коля дома, работает, – ответила Катя, проходя в комнату.
Она огляделась. В гостиной действительно был сделан хороший ремонт: новые обои, натяжной потолок, ламинат. Стояла новая мягкая мебель, большой телевизор на стене. Даже люстра висела красивая, дорогая. Катя невольно сравнила с их съёмной квартирой, где мебель была старая, хозяйская, и вздохнула.
– Красиво у вас, – сказала она, садясь на диван.
– Стараемся, – мать присела рядом. – Димка с Наташей помогли, они со вкусом. Это Наташа всё выбирала.
– А где они? – спросила Катя.
– У себя, – мать махнула рукой в сторону коридора, ведущего в пристройку. – Суббота, спят небось. Дети маленькие, сил нет.
Из пристройки донёсся звук открываемой двери, и через минуту в гостиную вошёл Димка. Он был в новом спортивном костюме, мятом, видимо, только встал. Лохматый, но довольный.
– О, сеструха приперлась, – лениво улыбнулся он, плюхаясь в кресло напротив. – Денег принесла?
– Дима! – одёрнула его мать. – Что за вопросы сразу! Человек только пришла.
– А чего такого? – он пожал плечами и зевнул. – Она ж наш спонсор. Правда, Кать? Спонсируешь нас потихоньку?
Катя почувствовала, как внутри закипает раздражение. Она сдержалась, но голос прозвучал холоднее обычного.
– Я родителям помогаю, Дима. Не тебе.
– Ну, родителям – значит, и мне, – усмехнулся брат. – Мы ж одна семья. Или ты забыла?
– Не забыла, – коротко ответила Катя.
Повисла неловкая пауза. Мать засуетилась, вскочила.
– Я пойду чай поставлю, пирожки разогрею. Катюша, ты с дороги, поешь.
– Спасибо, мам.
Мать ушла на кухню. Отец включил телевизор, сделал потише и стал смотреть какой-то старый фильм. Димка сидел в кресле, листал что-то в телефоне и периодически поглядывал на Катю.
– Как работа? – спросил он наконец.
– Нормально, – ответила Катя. – Как твоя?
– Да тоже норм, – он хмыкнул. – Машину вот новую купил, как знаешь?
– Знаю, – сухо сказала Катя. – Мама говорила.
– Классная тачка, – оживился Димка. – «Солярис», новый, почти в максималке. Хочешь, прокачу?
– Нет, спасибо.
– Ну как хочешь, – он снова уткнулся в телефон.
Катя смотрела на брата и думала о том, как же они похожи внешне и какие разные внутри. Он никогда не работал по-настоящему, перебивался случайными заработками, то в такси, то в доставке. Жена Наташа сидела в декрете, детей двое. А жили они, судя по всему, неплохо. И машина новая, и одежда у Димы дорогая, и ремонт. И всё это на деньги, которые Катя переводила родителям. Или нет? Может, у Димы действительно появился хороший заработок? Катя отогнала эту мысль.
Мать вернулась с подносом, на котором стояли чашки, заварочный чайник и тарелка с пирожками. От пирожков пахло так вкусно, что у Кати засосало под ложечкой. Она поняла, что не завтракала.
– Ешь, дочка, – мать придвинула тарелку. – С капустой, с мясом, с яйцом. Сама пекла.
– Спасибо, мам, – Катя взяла пирожок с мясом, откусила. Было очень вкусно, по-домашнему.
– Как Коля поживает? – спросила мать, садясь рядом. – Работает?
– Работает, – ответила Катя, жуя. – Всё там же, в ЖЭКе.
– А вы как вообще? – мать внимательно смотрела на дочь. – Не ссоритесь?
– Нет, мам, всё хорошо, – Катя насторожилась. Опять этот вопрос.
– Ну да, ну да, – мать отвела глаза. – Квартиру-то вы так и не купили? Снимаете всё?
– Копим, – Катя вздохнула. – Трудно копить, когда цены растут.
– А зачем вам квартира? – вдруг подал голос Димка, отрываясь от телефона. – Живите пока на съёмной. Детей у вас нет, чего суетиться?
Катя промолчала, но внутри у неё всё сжалось. Опять этот намёк на бездетность. Будто они с Колей неполноценные какие-то.
Мать засуетилась, перевела разговор.
– Катюша, ты бы подумала о будущем. Коля ваш – мужик простой, работяга. А ты у нас умница, с двумя высшими. Может, не твой это уровень?
Катя поперхнулась чаем и закашлялась.
– Мам, ты о чём?
– Я так, – загадочно сказала мать. – Жизненно. Материнское сердце чует.
Катя отставила чашку и в упор посмотрела на мать.
– Мам, ты что-то хочешь мне сказать? Если что-то случилось, скажи прямо. Я уже взрослая.
Мать замахала руками.
– Да ничего не случилось, что ты! Просто я волнуюсь за тебя. Вы с Колей какие-то... не живёте, а существуете. Всё экономите, себе ни в чём не позволяете. А могли бы жить как люди.
– Мам, мы экономим, чтобы на квартиру накопить, – терпеливо объяснила Катя. – Мы же не просто так.
– А зачем вам квартира? – опять встрял Димка. – Вон у родителей есть квартира, вам достанется когда-нибудь. Чего напрягаться?
Катя посмотрела на брата. Он говорил это так спокойно, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.
– Достанется – это когда ещё будет, – ответила она. – А жить нужно сейчас.
– Ну-ну, – Димка усмехнулся и снова уткнулся в телефон.
Отец всё это время сидел молча, делая вид, что смотрит телевизор, но Катя чувствовала, что он прислушивается. И молчит. Не вмешивается. Это было на него не похоже. Раньше он всегда пытался сглаживать конфликты.
Катя доела пирожок, выпила чай. Разговор не клеился. Мать то и дело бросала на неё странные взгляды, будто хотела что-то сказать и не решалась. Димка вёл себя нагло и развязно. Отец молчал.
– Ладно, я, наверное, пойду, – сказала Катя, вставая. – Коля ждёт, да и дел накопилось.
– Посидела бы ещё, – запротестовала мать, но как-то вяло.
– В другой раз, мам.
Катя оделась в прихожей. Мать вышла проводить.
– Ты это... – начала она и запнулась. – Береги себя. И с Колей... вы не ссорьтесь.
– Не будем, мам. А ты чего такая встревоженная? Точно всё хорошо?
– Да, да, – закивала мать. – Иди уже, а то автобус уйдёт.
Катя вышла из подъезда и медленно пошла к остановке. Странный визит. Все какие-то не такие. Мать явно что-то недоговаривает. Димка наглеет с каждым разом всё больше. А отец вообще выпал из реальности.
Она села в автобус и достала телефон. Хотела позвонить Коле, но раздумала. Напишу, когда доеду.
Всю дорогу она прокручивала в голове разговоры. Особенно этот дурацкий вопрос про развод и намёки про уровень Коли. К чему это? Раньше мать никогда не лезла в их отношения. Да и про квартиру... Зачем Димка сказал про наследство? Он что, уже мысленно поделил родительскую квартиру?
Катя вдруг вспомнила, что в последнем разговоре мать упомянула, что они с отцом собираются переписывать документы на что-то. На что? Катя не придала тогда значения. А сейчас задумалась.
Она набрала Коле.
– Коль, я еду уже. Скоро буду.
– Как съездила? – спросил Коля. – Что там?
– Странно всё, – призналась Катя. – Мать какая-то загадочная, брат наглый. Прям чувствую, что-то не так.
– Я же тебе говорил, – вздохнул Коля. – Ладно, приезжай, дома поговорим. Я тут кстати твои документы разбирал, хотел порядок навести. Нашёл твою банковскую выписку за полгода. Ты автоплатёж по ипотеке родителей давно проверяла?
– Нет, а что? – Катя насторожилась. – Он же автоматически списывается, я не смотрю каждый месяц.
– Сними сегодня, когда приедешь, – голос Коли стал серьёзным. – Просто зайди в приложение и посмотри. Я тебя встречу у метро.
– А что случилось? – Катя похолодела.
– Не знаю, может, мне показалось, – уклончиво ответил Коля. – Но лучше проверить. Всё, давай, я выхожу.
Связь прервалась. Катя смотрела на погасший экран и чувствовала, как внутри нарастает холодная тревога. Автоплатёж. Она его настроила четыре года назад, когда мать попросила помочь с ипотекой, и с тех пор не проверяла. Деньги уходили сами, исправно, каждый месяц. Катя доверяла матери. Но сейчас, после этого странного визита и слов Коли, ей стало по-настоящему страшно. Что могло случиться? Куда уходят её деньги?
Автобус медленно полз по вечерним улицам, останавливаясь на каждом светофоре. Катя сидела у окна и смотрела на проплывающие мимо витрины магазинов, на людей с пакетами, на машины в пробках, но ничего не видела. Перед глазами стояло встревоженное лицо матери и наглая усмешка брата. А в ушах звучал голос Коли: сними сегодня, проверь.
Она достала телефон, открыла банковское приложение. Вот он, автоплатёж, помеченный как «Ипотека родители». Сумма – двадцать три тысячи четыреста семьдесят рублей, как обычно. Дата следующего списания – через три дня. Всё выглядело обычно. Но Коля сказал проверить. Проверить что? Она нажала на платёж, чтобы посмотреть детали. Приложение показало номер счёта получателя. Катя всмотрелась в цифры. Номер как номер, она никогда его не запоминала. Но что-то её кольнуло. Она полезла в историю, нашла самый первый платёж четырёхлетней давности. Сравнила номера. Одинаковые. Значит, деньги всегда уходили на один и тот же счёт. На счёт родителей. Или нет?
Катя вдруг поняла, что никогда не видела выписку со счёта родителей. Мать просто сказала: переводи на эти реквизиты, мы тебе потом отдадим, если что. Катя переводила. Доверяла. А сейчас, глядя на эти цифры, она вдруг остро осознала, что понятия не имеет, чей это счёт на самом деле.
Автобус дёрнулся и остановился на её остановке. Катя выскочила и почти побежала к метро, где её должен был ждать Коля. Сердце колотилось где-то в горле. Она сжимала телефон в руке, будто он мог выскользнуть.
Коля стоял у турникетов, засунув руки в карманы старой куртки, и курил, хотя обычно не курил на людях. Увидев Катю, он затушил сигарету и шагнул навстречу.
– Ну что? – спросила Катя, задыхаясь не столько от быстрой ходьбы, сколько от страха.
– Пошли, – коротко бросил Коля и, взяв её за руку, потащил к ближайшему банкомату, который стоял в углу вестибюля метро, за стеклянной дверью.
Они зашли внутрь. Коля вставил карту, набрал пин-код и передал Кате телефон.
– Смотри, – сказал он глухо. – Я сегодня днём полез в твои выписки, хотел посмотреть, сколько мы за год на продукты потратили. И увидел это.
Катя взяла телефон, всмотрелась в экран. На выписке был список всех автоплатежей за последние полгода. Рядом с каждым списанием значился получатель. Катя пробежала глазами: «ИПОТЕКА РОД», «ИПОТЕКА РОД», «ИПОТЕКА РОД». А потом Коля ткнул пальцем в маленькую строчку внизу, где были реквизиты получателя.
– Видишь? – спросил он. – Получатель. Не Вера Ивановна, не Николай Петрович. А Дмитрий Николаевич Соколов.
Катя смотрела на экран и не верила своим глазам. Дмитрий Николаевич Соколов. Её брат. Дима.
– Этого не может быть, – прошептала она. – Тут, наверное, ошибка. Может, это счёт родителей, просто оформлен на него?
– Кать, – Коля покачал головой. – Я проверил. Пробил по базе, у меня есть знакомый в банке. Это счёт Димы. Личный. Туда падает его зарплата иногда, когда он работает. И оттуда списывается кредит за машину. За его «Солярис». Ты четыре года платила не ипотеку родителей. Ты платила кредит Димкиной машины.
Катя почувствовала, как ноги становятся ватными. Она схватилась за край банкомата, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли круги.
– Подожди, – выдохнула она. – Но мама… она же сказала… они просили на ипотеку, на расширение, они говорили, что без меня пропадут… Как же так?
Коля обнял её за плечи, прижал к себе.
– Они пропадут? – горько усмехнулся он. – Они твоего брата посадили на шею. Ты – лошадь, которая тащит этого балбеса. А они… они, Катя, в курсе. Мать твоя точно в курсе. Это она тебе реквизиты давала, я помню, ты мне показывала смску. Она дала тебе номер счёта Димы. С самого начала.
Катя вспомнила. Четыре года назад мать прислала ей смс-ку с номером счёта и подписью: «сюда переводи, доченька, спасибо тебе огромное, мы век не забудем». Катя тогда даже не посмотрела, на кого оформлен счёт. Мать же сказала – для ипотеки. Значит, так и есть.
– Но зачем? – прошептала Катя. – Зачем им это?
– А ты не догадываешься? – Коля развернул её к себе, заглянул в глаза. – Димка – сыночек, любимчик. Ему машину подарили, но денег на кредит не хватило. Или просто не захотели из своего кармана платить. Решили, что ты поможешь. А ты и помогла. Четыре года. И даже не пикнула.
Катя закрыла глаза. Перед ней пронеслась вся её жизнь за эти четыре года: отказ от новой куртки, донашивание старых сапог, вечная экономия на всём, невозможность накопить на квартиру, бесконечные разговоры с Колей о том, что надо потерпеть. А Димка в это время катался на новой машине, делал ремонт в своей половине дома, покупал жене шубы. На её деньги. На Катины деньги.
– Я позвоню матери, – сказала Катя, и голос её дрожал от сдерживаемых слёз. – Сейчас же.
Она достала телефон, нашла в контактах «Мама», нажала вызов. Трубку взяли почти сразу.
– Алло, Катюш? – раздался знакомый голос, спокойный и даже ласковый, как всегда. – Ты уже доехала? А я тебе звонить собиралась, спросить, как ты.
– Мама, – перебила Катя, стараясь говорить ровно. – Скажи мне правду. Куда шли мои деньги все эти четыре года? На ипотеку дома или на машину Димы?
В трубке повисла тишина. Такая тяжёлая, что Катя услышала, как мать часто задышала. Потом раздался какой-то шорох, будто мать отошла от телефона или прикрыла трубку рукой.
– Мама, – повторила Катя громче. – Я знаю, что деньги уходили на счёт Димы. Я только что проверила.
– Доченька… – голос матери вдруг стал другим – не ласковым, а каким-то напряжённым, оправдывающимся. – Ты не так поняла… Это не то, что ты думаешь…
– А что я думаю? – Катя уже не сдерживала слёзы. – Я думаю, что вы меня использовали четыре года. Что я платила за машину брата, думая, что помогаю вам с ипотекой. Я думаю, что вы меня обманывали всё это время.
– Катя, ну что ты сразу в драму лезешь? – мать вдруг заговорила твёрже, в её голосе появились знакомые нотки раздражения. – Подумаешь, небольшое недопонимание. Просто у Димы временные трудности были, мы решили, что ты поможешь. Ты же не жадина, у вас с Колей детей нет, вам легче.
– Легче?! – закричала Катя так, что Коля вздрогнул и сжал её плечо. – Ты знаешь, как я живу, мама? Ты знаешь, что я вторую зиму в старой куртке хожу, потому что не могу себе новую купить? Что я сапоги клею, потому что на новые нет денег? Что я не помню, когда в последний раз была в кафе или купила себе нормальные джинсы? Я копила на квартиру, мама! На свою квартиру! А вы меня просто доили!
– Не кричи, – холодно сказала мать. – Что ты истерику устраиваешь? Мы тебя вырастили, выкормили, образование дали. Теперь твоя очередь помогать. И вообще, если бы не мы, ты бы вообще ничего в жизни не добилась. Сидела бы в своём городе, работала бы на заводе. А мы тебя в институт устроили, помнишь? Так что не надо тут благодарность забывать.
Катя слушала и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Мать даже не пыталась извиниться, не пыталась оправдаться. Она просто переводила стрелки, делала Катю виноватой.
– Ты серьёзно? – прошептала Катя. – Ты считаешь, что я вам должна за то, что вы меня родили?
– А ты как думала? – мать повысила голос. – Мы тебя растили, в тебя вкладывали, а ты теперь для родного брата пальцем пошевелить не хочешь? Дима – кормилец, у него семья, дети. Ему машина нужна, чтобы работать, чтобы семью кормить. А вы с Колей бездетные, у вас расходов меньше. Вы бы всё равно на квартиру не накопили, какой смысл? А Димке помощь нужна. Так что не строй из себя жертву.
Катя не верила своим ушам. Это говорила её мать? Женщина, которая всегда казалась такой заботливой, такой любящей? Или это была маска, а настоящее лицо открылось только сейчас?
– Мама, – сказала Катя, и голос её задрожал. – Ты понимаешь, что ты говоришь? Ты меня просто использовала. Как банкомат. И даже не считаешь нужным извиниться.
– Ой, да хватит, – фыркнула мать. – Ничего страшного не случилось. Подумаешь, деньги. Мы бы тебе потом всё равно вернули, когда Димка встанет на ноги.
– Когда встанет на ноги? – переспросила Катя. – А что, за четыре года не встал? Он на мои деньги новую машину купил, жену одевает, а я в дырявых сапогах хожу! И вы мне ничего не сказали! Вы меня обманывали всё это время!
– Катя, прекрати, – мать перешла на командный тон. – Мы тут собрание провели и решили, что пора дом на Диму переписывать. Чтобы по закону всё было. А ты приходи в субботу, подпишешь отказ от наследства, чтобы потом проблем не было. Димка – наследник, ему дом нужен. Ты же девочка, выйдешь замуж, фамилия у тебя будет мужа. Так что приходи, не капризничай.
Катя замерла. Отказ от наследства? Они уже и дом хотят на Диму переписать? Её, значит, даже спрашивать не собираются, просто ставят перед фактом: приходи и подписывай.
– Вы с ума сошли? – выдохнула она. – Дом – это ваша собственность. Вы имеете право распоряжаться им как хотите. Но зачем мне подписывать отказ? Я и так ничего не прошу.
– А затем, – мать понизила голос, но в нём зазвенел металл, – чтобы ты потом не пришла и не заявила свои права. Мы знаем, вы с Колей на квартиру копите. А вдруг не накопите и надумаете на нашу долю претендовать? Нет уж, дочка. Либо ты подписываешь отказ сейчас, либо мы тебя из завещания вычеркиваем. Выбирай.
Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мать говорила с ней как с чужой, как с врагом, от которого нужно защитить любимого сыночка. И это после всего, что Катя для них сделала?
– Мама, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Я четыре года вам помогала. Я последнее отдавала. А ты сейчас мне угрожаешь?
– Я не угрожаю, – отрезала мать. – Я по-хорошему прошу. Приходи в субботу, подпиши бумажку, и разойдёмся с миром. И автоплатёж не отключай, Димке ещё платить и платить. Всё, мне некогда. Пока.
В трубке раздались гудки. Мать бросила трубку.
Катя медленно опустила телефон и посмотрела на Колю. Глаза её были сухими, хотя внутри всё кипело и разрывалось на части. Она вдруг почувствовала странное спокойствие. То самое спокойствие, которое приходит, когда понимаешь, что терять уже нечего.
– Коль, – сказала она твёрдо. – Я сейчас кое-что сделаю.
Она снова взяла телефон, открыла банковское приложение, нашла автоплатёж. Палец завис над кнопкой «Отключить». Она посмотрела на Колю. Коля кивнул.
– Давай, Кать. Хватит.
Катя нажала. Экран моргнул, и надпись «Автоплатёж активен» сменилась на «Автоплатёж отключён». Четыре года рабства закончились одной секундой.
– Всё, – сказала Катя и убрала телефон в карман. – Больше ни копейки.
Коля обнял её, прижал к себе.
– Молодец, – прошептал он. – Я горжусь тобой.
Катя уткнулась лицом ему в грудь и наконец разревелась. Плечи её тряслись, слёзы текли ручьём, но сквозь рыдания она чувствовала облегчение. Страшное, горькое облегчение человека, который сбросил с плеч непосильную ношу.
Они стояли в стеклянной кабинке банкомата, а мимо спешили люди, равнодушные к чужой боли. Кто-то заглянул внутрь, увидел плачущую женщину и пошёл дальше. Катя плакала и не могла остановиться. Плакала по своей наивности, по потерянным годам, по разбитой вере в семью. И по матери, которой у неё больше не было. Потому что та женщина, которая только что говорила с ней по телефону, не могла быть её матерью. Это был кто-то чужой, холодный и расчётливый.
– Поехали домой, – тихо сказал Коля, гладя её по спине. – Поехали, Катюх. Дома всё обсудим.
Он вывел её из кабинки, и они пошли к турникетам. Катя шла, не разбирая дороги, позволяя Коле вести себя. В голове было пусто и звонко. Только одна мысль билась, как раненая птица: что теперь будет? Как жить дальше с этим знанием? И что скажут родители, когда узнают, что автоплатёж отключён?
Она знала, что скандала не избежать. Знала, что мать будет звонить, кричать, угрожать. Знала, что Димка явится и будет требовать своё. Но внутри уже росла новая сила – злая, холодная, не прощающая. Сила человека, которому больше нечего терять, потому что самое дорогое – веру в семью – у него уже отняли.
После того как Катя отключила автоплатёж, они с Колей долго сидели на кухне. Катя уже не плакала, просто смотрела в одну точку на стене и молчала. Коля грел ей руки, поил чаем, но она почти не реагировала. В голове было пусто и звонко, как в колоколе. Только иногда всплывали обрывки маминых фраз: «бездетные», «не капризничай», «приходи подписывать отказ».
Коля лёг спать, а Катя ещё долго сидела у окна, глядя на тёмный двор и редкие огни в соседних домах. Она думала о том, что будет завтра. Что скажет мать, когда узнает, что денег больше нет. Что сделает Димка. И почему-то ей было страшно. Не за себя – за ту иллюзию семьи, которая рухнула сегодня окончательно.
Утром она проснулась от того, что Коля уже гремел на кухне посудой. За окном светало, серый рассвет пробивался сквозь грязные стёкла. Катя полежала немного, прислушиваясь к себе. Тело было тяжёлым, голова чугунной, но внутри появилась какая-то странная решимость.
– Проснулась? – Коля заглянул в комнату. – Иди завтракать. Я яичницу сделал.
Катя встала, накинула халат и прошла на кухню. На столе дымилась тарелка с яичницей и поджаренным хлебом, стояли чашки с чаем. Коля уже сидел за столом и пил кофе.
– Как ты? – спросил он, глядя на неё с тревогой.
– Нормально, – ответила Катя и села напротив. – Коль, я думаю, сегодня будет много звонков. Надо быть готовыми.
– Я готов, – Коля усмехнулся. – Всю жизнь готовился. Пусть только сунутся.
Катя взяла вилку, но есть не хотелось. Она ковыряла яичницу и смотрела в окно. Телефон лежал на столе экраном вверх. Тишина. Пока тишина.
– Может, не позвонят? – с надеждой спросила она.
– Позвонят, – уверенно сказал Коля. – Им же деньги нужны. Димкин кредит висит. Они без твоих двадцати трёх тысяч не выживут. Как минимум мать твоя будет звонить и просить вернуть всё обратно.
Катя вздохнула. Она знала, что Коля прав.
Телефон зажужжал, затанцевал на столе. Катя посмотрела на экран – мама. Сердце пропустило удар.
– Не бери, – сказал Коля.
– Надо, – Катя взяла телефон и нажала на зелёную трубку. – Алло, мам.
– Катя! – голос матери был напряжённый, но пока ещё сдержанный. – Ты почему автоплатёж отключила? Я сегодня утром зашла в банк проверить, а мне говорят – платёж не прошёл. Что случилось?
Катя глубоко вздохнула.
– Мам, я больше не буду платить. Я четыре года платила за машину Димы. Хватит.
В трубке повисла пауза. Потом мать заговорила, и в голосе её появились знакомые нотки обиды и раздражения.
– Катя, ты что, серьёзно? Ты из-за какой-то машины хочешь семью разрушить? Димка сейчас без работы почти, у него дети, Наташка в декрете. Ты хочешь, чтобы они на улице оказались?
– Мам, – Катя старалась говорить спокойно, но голос дрожал. – А я? Я четыре года без новой одежды ходила, я копила на квартиру, а вы меня просто использовали. Почему я должна содержать Диму?
– Потому что он твой брат! – мать повысила голос. – Потому что мы семья! Ты что, забыла, как мы тебя поднимали, как ты в институт поступала? Мы для тебя всё делали, а ты теперь от родного брата отвернулась?
– Мама, я не отворачиваюсь. Я просто больше не хочу платить за его машину. Пусть сам платит. Или продаст её.
– Продаст?! – мать задохнулась от возмущения. – Ты с ума сошла! Это подарок, мы ему на свадьбу дарили! Как он продаст? Что люди скажут?
– А что люди скажут про то, что ты четыре года обманывала дочь? – Катя почувствовала, как в ней закипает злость. – Что ты брала у меня деньги якобы на ипотеку, а сама отдавала их сыну на машину? Ты об этом подумала?
– Не смей так с матерью разговаривать! – закричала Вера Ивановна. – Я тебя родила, я тебя вырастила, а ты мне тут условия ставишь! Да если бы не я, ты бы вообще нигде не работала, сидела бы в своей дыре!
Катя сжала телефон так, что побелели костяшки.
– Мама, если ты ещё раз так скажешь, я вообще перестану с тобой разговаривать. Я тебе не рабыня. Я тебе ничего не должна.
– Ах ты неблагодарная! – заорала мать. – Да как ты смеешь! Мы к тебе с душой, а ты… Ты у меня ещё попросишь помощи! Прибежишь, когда Колька твой тебя бросит, потому что кому ты такая нужна, бездетная, старая, нищая!
Катя почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдержалась.
– Всё, мама. Мне некогда. Пока.
Она нажала отбой и отбросила телефон на стол, будто он обжигал пальцы. Руки тряслись.
Коля встал, подошёл к ней, обнял за плечи.
– Молодец, – сказал он тихо. – Всё правильно сделала. Не слушай её.
– Она сказала, что я никому не нужна, бездетная, старая, – прошептала Катя, и слёзы всё-таки потекли по щекам.
– Глупая она, – твёрдо сказал Коля. – Ты у меня самая лучшая. И дети у нас ещё будут, если захотим. А не захотим – и без детей хорошо проживём. Это наше дело. Не её.
Катя уткнулась ему в плечо и заплакала. Но сквозь слёзы чувствовала, что Коля прав. Мать просто пытается её сломать, заставить чувствовать себя виноватой. Но она больше не поддастся.
День тянулся медленно. Катя не пошла на работу – отпросилась, сказала, что плохо себя чувствует. Коля тоже остался дома, хотя должен был ехать на вызов. Сидели на кухне, пили чай, разговаривали. Коля пытался её отвлечь, шутил, рассказывал истории с работы. Катя улыбалась, но мысли всё время возвращались к разговору с матерью.
Ближе к вечеру в дверь позвонили. Не домофон внизу, а именно дверь – громко, требовательно, несколько раз подряд.
Коля пошёл открывать. Катя осталась на кухне, прислушиваясь.
– Открывай, Колян, я знаю, что вы дома! – раздался из-за двери пьяный голос Димы.
Коля открыл дверь. На пороге стоял Димка – красный, злой, от него разило перегаром. За его спиной маячили двое парней, таких же нетрезвых и неопрятных.
– Ты чего, Дима? – Коля встал в проёме, загораживая проход.
– Где Катька? – Димка попытался отодвинуть Колю, но тот стоял крепко. – Пусть выйдет, поговорим.
– Нечего ей с тобой разговаривать. Уходи, пока я полицию не вызвал.
– Полицию? – Димка засмеялся, обернулся к своим друзьям. – Слышь, пацаны, он полицию вызвать грозит. А за что? Мы просто поговорить пришли. По-семейному.
Катя вышла в коридор. Увидела брата, его друзей, и сердце сжалось от страха. Но она заставила себя стоять прямо.
– Чего тебе, Дима?
– А, явилась, – Димка шагнул к ней, но Коля перегородил дорогу. – Ты что, сука, автоплатёж отключила? Ты знаешь, что у меня сейчас кредит висит? У меня просрочка пошла, банк звонит, пеня капает! Ты мне должна деньги, поняла? Ты четыре года платила, значит, и дальше будешь платить, пока я не скажу хватит!
– Я тебе ничего не должна, – сказала Катя, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я платила по ошибке, думая, что помогаю родителям. А теперь знаю правду. И больше платить не буду.
– Не буду? – Димка рванулся вперёд, но Коля схватил его за грудки и оттолкнул к стене.
– А ну вали отсюда, пока цел, – процедил Коля сквозь зубы.
– Ты мне угрожаешь? – заорал Димка. – Пацаны, вы видели? Он на меня нападает!
Друзья Димы зашевелились, но как-то неуверенно. Один из них, тощий в спортивных штанах, шагнул вперёд.
– Э, мужик, ты полегче. Мы ж по-хорошему пришли.
– По-хорошему? – Коля усмехнулся. – Вы пьяные в сиську, ломитесь в чужую квартиру и угрожаете женщине. Это по-хорошему? Валите, пока я реально полицию не вызвал.
– Вызывай, – Димка вырвался и встал в боевую стойку. – А я скажу, что ты меня избить хотел, у меня свидетели есть. Вон пацаны подтвердят.
– Дима, уходи, – Катя шагнула вперёд. – Не позорься. Ты же мой брат. Как ты можешь так со мной?
– Брат? – Димка сплюнул на пол. – Какая ты мне сестра после этого? Ты предательница. Ты семью предала. Из-за тебя Наташка уйдёт, детей заберёт. Ты хоть понимаешь?
– Это ты предал, Дима. Ты и мама. Вы меня четыре года обманывали. Имей совесть.
Совести у Димы не было. Он попытался прорваться в квартиру, но Коля снова его оттолкнул. Тогда Димка замахнулся, но Коля перехватил его руку и выкрутил так, что брат взвыл.
– А ну пошли вон! – рявкнул Коля и вытолкал Диму на лестничную клетку. Друзья попятились за ним.
– Мы ещё вернёмся! – крикнул Димка уже с лестницы. – Ты у меня попляшешь, Катька! Я тебе устрою весёлую жизнь!
Дверь захлопнулась. Катя прислонилась к стене, чувствуя, как колотится сердце. Коля запер дверь на все замки и повесил цепочку.
– Всё, – выдохнул он. – Ушли. Не бойся.
– Коль, они же придут ещё, – прошептала Катя. – Что делать?
– Вызовем полицию, если что. И заявление напишем. Пусть только сунутся.
Ночь прошла спокойно. Но утром, когда Катя пришла на работу, её ждал новый удар.
Она только села за свой стол, включила компьютер, как в офис ворвалась мать. Вера Ивановна была не одна – с ней пришла Наташа, жена Димы. Обе решительные, злые, готовые к бою.
– Катерина! – с порога закричала мать. – А ну выходи, поговорим!
Сослуживцы повысовывали головы из-за перегородок. Кто-то шептался, кто-то снимал на телефон. Катя встала, чувствуя, как горят щёки.
– Мама, что ты здесь делаешь? Это моя работа.
– А мне плевать! – мать подошла к её столу и стукнула кулаком. – Ты что творишь, бессовестная? У Димы сейчас машину арестуют! Кредит не платится! Ты хочешь, чтобы твой брат без колёс остался? А Наташа с детьми как будут?
– Вера Ивановна, не волнуйтесь, – встряла Наташа, подходя ближе. – Мы сейчас с ней по-хорошему поговорим. Катя, ты пойми, у нас дети, Сашенька маленький, Мариночка. Им машина нужна, в поликлинику возить, в садик. Ты что, совсем без сердца?
Катя смотрела на них и не верила своим глазам. Они стояли перед ней, две женщины, одна – её мать, другая – невестка, и требовали, чтобы она продолжала платить за чужую машину. Как будто это само собой разумеющееся.
– Наташа, – сказала Катя как можно спокойнее. – У тебя есть муж. Пусть он работает и платит за свою машину. Я тут ни при чём.
– Ах ты тварь! – заорала мать. – Да как ты смеешь! Мы к тебе с добром, а ты...
Она схватила со стола Катину кружку с остатками кофе и швырнула её в стену. Кружка разбилась, кофе забрызгал обои и чью-то сумку.
– Прекратите немедленно! – раздался громкий голос. Из кабинета начальницы вышла Ирина Викторовна – женщина лет пятидесяти, строгая, но справедливая. – Что здесь происходит? Кто эти люди?
– Это моя мать, – прошептала Катя, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от стыда.
– Очень приятно, – Ирина Викторовна подошла ближе. – Но в рабочее время здесь посторонним не место. Прошу покинуть помещение.
– А ты кто такая? – мать упёрла руки в бока. – Начальница? Так вот, начальница, твоя сотрудница – дрянь и предательница. Она родного брата без денег оставила, у него дети, а она...
– Мне нет дела до ваших семейных разборок, – перебила Ирина Викторовна. – Здесь офис, люди работают. Если вы сейчас же не уйдёте, я вызываю полицию.
– Вызывай! – закричала Наташа. – Мы тоже полицию вызовем! Пусть разбираются, кто кому должен!
Ирина Викторовна не стала спорить. Она достала телефон и набрала 112.
– Алло, полиция? На нас напали, в офис ворвались неизвестные, угрожают сотруднице. Адрес: Ленина, 15, офис 304. Да, ждём.
Услышав про полицию, мать и Наташа заметно сдулись. Они переглянулись, и мать шагнула к выходу.
– Ладно, мы уходим, – сказала она. – Но ты, Катерина, запомни: ты нам ещё ответишь за всё. Бог тебя накажет.
– Бог всё видит, – поддакнула Наташа и вышла следом.
Дверь за ними закрылась. В офисе повисла тишина, потом все заговорили разом.
– Катя, ты как? – подбежала к ней секретарша Оля. – Они что, совсем с ума сошли?
– Всё нормально, – Катя вытерла слёзы. – Извините за этот цирк.
Ирина Викторовна подошла к ней, положила руку на плечо.
– Иди домой, Катя. Возьми отгул. Завтра выйдешь, когда успокоишься. И если эти люди ещё раз появятся, сразу звони мне, я вызову полицию.
– Спасибо, Ирина Викторовна, – прошептала Катя.
Она собрала вещи и вышла на улицу. Было холодно, моросил дождь. Катя шла по мокрому тротуару и не чувствовала ничего, кроме опустошения. Мать, которая пришла к ней на работу и устроила скандал. Невестка, которая требовала денег. Брат, который угрожал. Это была её семья.
Она села на скамейку на автобусной остановке и долго сидела, глядя, как мимо проезжают машины. Потом достала телефон и набрала Колю.
– Коль, – сказала она, и голос её дрогнул. – Они на работу приходили. Мать и Наташа. Скандал устроили. Ирина Викторовна полицию вызывала.
– Твою мать, – выдохнул Коля. – Ты где? Я сейчас приеду.
– На остановке у работы. Не надо, Коль, я сама доеду.
– Сиди там, я через полчаса буду.
Коля приехал на такси. Выскочил из машины, подбежал к ней, обнял.
– Ну как ты? – спросил он, заглядывая в глаза.
– Нормально, – Катя улыбнулась сквозь слёзы. – Уже легче.
– Поехали домой. Я тебя чаем напою.
Дома Катя долго сидела на кухне, глядя, как Коля возится у плиты. Он жарил картошку с грибами, хотя Катя не просила. Просто хотел её отвлечь, занять чем-то.
– Знаешь, Коль, – сказала она вдруг. – Я, кажется, перестала бояться. Сегодня, когда они орали в офисе, я поняла, что мне уже всё равно. Пусть делают что хотят. Я больше не буду платить. И отказ от наследства не подпишу. Пусть сами разбираются.
Коля обернулся и посмотрел на неё с удивлением и гордостью.
– Вот это моя Катя, – сказал он. – Давно пора.
– Они думают, что я сломаюсь, – Катя покачала головой. – Что испугаюсь скандалов. А я не боюсь. Хуже уже не будет. Всё, что можно было потерять, я уже потеряла. Веру в них потеряла.
– Не всё, – Коля подошёл и обнял её. – У меня ты есть. И это главное.
Катя прижалась к нему и почувствовала, как внутри разливается тепло. Тяжёлый день заканчивался, и впереди была ночь, а потом новая жизнь. Без иллюзий, без долгов, без чувства вины. Только она и Коля. И этого было достаточно.
Прошла неделя после скандала на работе Кати. Неделя, которая показалась ей вечностью. Телефон разрывался от звонков – мать названивала по нескольку раз в день, но Катя сбрасывала. Дима тоже звонил, писал гневные сообщения, угрожал. Катя заблокировала и его. Наташа присылала в мессенджер длинные голосовые сообщения, полные слёз и упрёков, но Катя не слушала – удаляла, не открывая.
Коля всё это время был рядом. Он брал отгулы на работе, чтобы побыть с ней, хотя Катя просила не надо. Ей казалось, что она справится сама. Но когда ночью она просыпалась от кошмаров, в которых мать била её по лицу, а Димка душил, Коля обнимал её и шептал что-то успокаивающее, и становилось легче.
В субботу утром Катя сидела на кухне с чашкой чая и смотрела в окно. На улице шёл мокрый снег, тяжелыми хлопьями падал на грязный асфальт и сразу таял. Настроение было под стать погоде – серое, тягучее, без просвета.
Коля ушёл в магазин за продуктами, оставив Катю одну. Она пила уже третью чашку чая, когда в дверь позвонили. Не домофон, а именно дверь – коротко, требовательно.
Катя замерла. Сердце забилось где-то в горле. Кто это мог быть? Коля бы позвонил в домофон. Мать? Дима? Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял невысокий мужчина в форме – почтальон. В руках он держал какой-то конверт.
Катя открыла дверь, накинув цепочку.
– Вам заказное письмо, – сказал почтальон, протягивая конверт. – Распишитесь.
Катя сняла цепочку, взяла письмо, расписалась в квитанции и закрыла дверь. Руки дрожали, когда она вскрывала конверт. Внутри оказалась повестка в суд.
Катя села прямо на пол в прихожей, не в силах дойти до кухни. Повестка была от мирового судьи. Истец – Дмитрий Николаевич Соколов. Ответчик – Екатерина Николаевна Соколова (по мужу – Петрова, но в скобках стояла девичья фамилия). Предмет иска – взыскание неосновательного обогащения в размере 1 126 560 рублей.
Катя перечитала сумму несколько раз. Миллион сто двадцать шесть тысяч пятьсот шестьдесят рублей. Дима требовал от неё вернуть деньги, которые она платила за его кредит. Он обвинял её в том, что она переводила ему деньги без заключения договора дарения, а значит, эти средства являются неосновательным обогащением и подлежат возврату.
Катя сидела на полу и смотрела на эту бумагу, не веря своим глазам. Он подал на неё в суд. Её родной брат, за которого она четыре года платила кредит, теперь требовал с неё эти же деньги обратно. Это было настолько абсурдно, что хотелось смеяться. Но смеяться не получалось – из глаз текли слёзы.
Она не слышала, как открылась дверь. Коля вошёл, поставил пакеты с продуктами и увидел её, сидящую на полу с бумагой в руках.
– Катя? Что случилось?
Она молча протянула ему повестку. Коля взял, прочитал, и лицо его потемнело.
– Это что за хрень? – выдохнул он. – Он с тебя деньги требует? За то, что ты ему платила?
– Да, – прошептала Катя. – Неосновательное обогащение. Он говорит, что я должна ему миллион.
Коля сел рядом с ней на пол, обнял за плечи.
– Тихо, тихо. Не плачь. Это просто бумажка. Мы найдём юриста, мы докажем, что он козёл. Не бойся.
– Коль, – Катя подняла на него заплаканные глаза. – А вдруг суд встанет на его сторону? Вдруг я правда должна? Я же не заключала никаких договоров, я просто переводила деньги. А теперь он говорит, что это неосновательное обогащение.
– Кать, послушай меня, – Коля взял её лицо в ладони. – Ты платила, думая, что помогаешь родителям с ипотекой. Ты была введена в заблуждение. Это не дарение, это обман. Любой нормальный юрист это объяснит. Мы найдём хорошего адвоката, и он порвёт этого Диму в клочья. Поняла?
Катя кивнула, но слёзы продолжали течь.
– Только где мы возьмём деньги на адвоката? – спросила она. – У нас почти ничего нет.
– Найдём, – твёрдо сказал Коля. – Займём у кого-нибудь, в кредит возьмём, но найдём. Ты главное не раскисай. Они этого и хотят – чтобы ты сломалась, испугалась и пошла у них на поводу. А мы не сломаемся.
В понедельник утром Коля нашёл юриста. Это была пожилая женщина, Галина Петровна, которая работала в небольшой конторе недалеко от их дома. Катя с Колей пришли к ней вечером после работы.
Галина Петровна внимательно изучила повестку, потом попросила показать выписки из банка за все четыре года. Катя подготовила их заранее – скачала все платежи, все переводы. Юрист долго смотрела, что-то помечала в блокноте.
– Значит так, – сказала она наконец. – Ситуация у вас, Екатерина, с юридической точки зрения простая. Дмитрий требует признать ваши переводы неосновательным обогащением. Но неосновательное обогащение – это когда вы переводили деньги без каких-либо оснований, просто так. А у вас основания были – вы считали, что помогаете родителям с ипотекой. Это подтверждается перепиской? Смс-сообщениями? Звонками?
Катя задумалась.
– У меня есть старая переписка с матерью в телефоне, – сказала она. – Где она просит помочь, говорит про ипотеку. И смска с реквизитами. Только она тогда написала, что это счёт для ипотеки.
– Отлично, – кивнула Галина Петровна. – Это очень важно. Вы были введены в заблуждение относительно назначения платежей. Это меняет всё. Кроме того, я советую подать встречный иск.
– Какой? – удивилась Катя.
– О компенсации морального вреда, – объяснила юрист. – За то, что вас обманывали четыре года. За то, что ваш брат и мать ввели вас в заблуждение. Можно также взыскать с них судебные издержки. Но это уже потом. Сначала нужно выиграть это дело.
– Мы выиграем? – с надеждой спросила Катя.
– Должны, – уверенно сказала Галина Петровна. – У вас на руках все доказательства. Выписки, переписка. Плюс я изучу практику по таким делам. На моей памяти похожие случаи заканчивались в пользу того, кто платил, будучи обманутым. Так что готовьтесь к суду.
Катя выдохнула. Впервые за эту неделю ей стало легче.
До суда оставалось две недели. Две недели, которые превратились в настоящий ад. Мать, узнав, что Катя подала встречный иск, пришла в ярость. Она звонила каждый день, но Катя не брала трубку. Тогда она начала писать смс – длинные, полные оскорблений и угроз.
«Ты что творишь, тварь неблагодарная! Димка твой родной брат, а ты на него в суд подаёшь! Да как у тебя рука поднялась! Бог тебя накажет, будешь всю жизнь мучиться, бездетная корова!»
«Мы тебя вырастили, выучили, а ты теперь родную кровь топчешь! У Димы семья, дети, а ты хочешь их без отца оставить! Если Димка проиграет суд, я тебя своими руками задушу!»
Катя читала эти сообщения и плакала. Не от страха – от боли. Как можно так писать своей дочери? Как можно желать ей смерти только за то, что она не хочет больше платить за чужую машину?
Коля уговаривал её заблокировать и мать, но Катя не могла. Где-то в глубине души она всё ещё надеялась, что мать одумается, извинится, скажет, что была неправа. Но мать не одумывалась. С каждым днём её сообщения становились всё злее и безумнее.
Потом начались звонки от родственников. Двоюродная тётка из Саратова, которую Катя видела раза три в жизни, звонила и кричала, что Катя опозорила семью. Троюродный дядя писал в соцсетях, что она продажная дрянь. Катя удалила все соцсети, сменила номер телефона. Оставила только Колин номер для связи – но предупредила, чтобы никому не давал.
Дима тоже не успокаивался. Он подкараулил Катю возле работы через неделю после того, как получил повестку со встречным иском. Катя вышла из офиса вечером, было уже темно. Дима стоял у входа, курил.
– Привет, сестрёнка, – сказал он, когда Катя попыталась пройти мимо. – Поговорить надо.
Катя остановилась. Сердце колотилось, но она заставила себя стоять прямо.
– О чём нам говорить, Дима? Ты подал на меня в суд. Ты хочешь, чтобы я вернула деньги, которые тебе же и платила.
– А ты не должна была мне платить? – Дима усмехнулся. – Ты сестра, я брат. Помогать должна. А ты теперь с какими-то исками лезешь. Сними ты этот встречный иск, и разойдёмся по-хорошему.
– Ты серьёзно? – Катя посмотрела на него с изумлением. – Ты меня четыре года обманывал, а теперь предлагаешь снять иск? Ты в своём уме?
– Это ты не в своём уме, – Дима шагнул ближе. – Ты хоть понимаешь, что из-за тебя моя семья разваливается? Наташка ушла к матери, детей забрала. Говорит, пока я деньги не найду, не вернётся. А я где найду, если ты платить перестала? Ты же меня подставила!
– Я тебя подставила? – Катя не верила своим ушам. – Ты сам себя подставил, когда согласился на мамин план. Ты думал, я буду вечно доить себя давать? Нет, Дима. Хватит.
– Ах ты сука, – Дима схватил её за руку. – Слушай сюда. Если ты не снимешь свой иск и не начнёшь снова платить, я тебя урою. Поняла? Я найду способ. У меня есть друзья, которые могут решить вопросы. Так что подумай хорошо.
Он отпустил её руку и быстро пошёл прочь, оставив Катю стоять на тротуаре. Она смотрела ему вслед и чувствовала, как дрожат колени. Это была уже не просто угроза. Это было объявление войны.
Она позвонила Коле, рассказала. Коля приехал через полчаса на такси, забрал её. Дома он долго сидел рядом, держал за руку.
– Всё, – сказал он наконец. – Завтра идём в полицию, пишем заявление об угрозах. Пусть у него будет ещё одна статья.
– Коль, а если они правда что-то сделают? – прошептала Катя.
– Не сделают, – твёрдо сказал Коля. – Он трус. Грозить он умеет, а сделать – нет. Но подстраховаться надо.
На следующий день они написали заявление в полицию. Катя подробно описала угрозы, назвала дату, время, место. Участковый принял заявление, пообещал разобраться. Катя не особо верила, но стало легче.
До суда оставалась неделя. Катя готовилась, собирала документы, перечитывала переписку с матерью. В этих сообщениях было столько боли, столько лжи. Мать писала: «Доченька, мы без тебя пропадём, ипотека душит, помоги, Христом Богом прошу». И Катя помогала. А в это время Димка катался на новой машине.
В пятницу вечером, за два дня до суда, Кате позвонил отец. Она долго смотрела на экран – папа звонил редко, обычно мать всё решала. Но сейчас на дисплее высветилось «Папа».
Катя взяла трубку.
– Пап?
– Катюша, – голос отца был тихий, уставший. – Ты прости, что звоню. Я знаю, у вас там война идёт. Но я поговорить хочу.
– Говори, пап, – Катя присела на кровать. Сердце сжалось.
– Дочка, я не знал, – сказал отец и вдруг всхлипнул. Катя чуть не выронила телефон – отец никогда не плакал. – Я не знал про эти деньги. Мать мне говорила, что ты нам на ипотеку помогаешь, я и не лез. Думал, всё по-честному. А она... она Диме на машину отдавала. Я только недавно узнал, когда суд этот начался.
Катя молчала, не зная, что сказать.
– Ты прости меня, дочка, – продолжал отец. – Я старый дурак, доверился. А она... она, оказывается, всю жизнь Димку больше любила. Тебя никогда не ценила. А я... я просто молчал, думал, семья же. А теперь... теперь у нас ничего не осталось. Квартиру продавать придётся. Ипотеку не тянем, платить нечем. Димка пить начал, Наташка ушла, детей забрала. И мать... мать как с катушек съехала, только и орёт на всех. Катя, прости нас, если сможешь.
Катя слушала отца и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Она не знала, что сказать. С одной стороны – боль и обида. С другой – отец, который тоже оказался жертвой, которого тоже обманули.
– Пап, – сказала она наконец. – Я не знаю, смогу ли простить. Мне очень больно. Четыре года, пап. Четыре года я отказывала себе во всём, думала, вам помогаю. А вы... ты не виноват, я знаю. Но мать... я не знаю.
– Я понимаю, – отец тяжело вздохнул. – Ты делай как знаешь. Я просто хотел, чтобы ты знала – я на твоей стороне. Если что надо – звони. Я помогу, чем смогу.
– Спасибо, пап.
Они попрощались. Катя долго сидела, глядя на телефон. Потом пришёл Коля, обнял её. Она рассказала ему про разговор с отцом.
– Хоть кто-то в этой семье нормальный, – сказал Коля. – Но мать твоя... она своё получит.
– Она уже получает, – тихо сказала Катя. – Семья рушится, дом продадут, Дима спивается. Она всего этого хотела?
– Она хотела, чтобы её сыночек был счастлив, – ответил Коля. – А остальные пусть хоть сдохнут. Вот и получила.
Катя кивнула. Внутри была пустота. Не было радости от того, что правда открылась. Не было злорадства. Была только усталость и горькое понимание: семьи, которую она считала своей, больше нет. Остались только чужие люди, которые когда-то были ей близки.
В воскресенье вечером Катя сидела на кухне и перебирала документы. Всё было готово к завтрашнему суду. Выписки, переписка, заявление в полицию. Галина Петровна сказала, что шансы на победу очень высоки.
Катя смотрела на стопку бумаг и думала о том, что завтра решится её судьба. Не только финансовая – душевная. Завтра она либо докажет, что была права, либо проиграет и останется должна брату миллион, который у неё никогда не будет.
Телефон пиликнул. Смс с незнакомого номера.
«Катя, это Наташа. Я знаю, ты меня ненавидишь. Но я хочу сказать – я на твоей стороне. Дима козёл, мать твоя дура. Ты права. Не отступай. Я с детьми у мамы, подала на развод. Если нужна помощь – звони. Мы, бабы, должны держаться вместе. Удачи завтра.»
Катя перечитала сообщение несколько раз. Наташа? Та самая Наташа, которая две недели назад орала на неё в офисе и швырялась кружками? Не может быть.
Она набрала номер. Наташа ответила почти сразу.
– Катя? – голос у неё был уставший, но не злой.
– Наташ, это ты написала? – спросила Катя. – Ты серьёзно?
– Серьёзно, – вздохнула Наташа. – Кать, я многое поняла за эти недели. Дима – тряпка. Он пить начал, руки распускать. Мать твоя его покрывает, меня же во всём обвиняет. Я не могу так больше. Детей жалко. Я ушла. И знаешь, я тебя понимаю. Ты права. Не должна ты за него платить.
Катя молчала, переваривая.
– Ты прости меня за тот раз в офисе, – продолжала Наташа. – Я дура была, думала, что выживу без его денег. А теперь поняла – лучше без денег, но с достоинством. Ты держись завтра. Если что – я могу прийти, сказать, как всё было. Что мать твоя заставляла тебя платить, что они с Диманом с самого начала знали.
– Приходи, – вдруг сказала Катя. – Если не врёшь. Приходи в суд. Это поможет.
– Приду, – пообещала Наташа. – Честно. Я сейчас в бешенстве на них. Пусть знают.
Они попрощались. Катя положила телефон и посмотрела на Колю.
– Коль, – сказала она. – Кажется, у меня появился союзник.
– Кто? – удивился Коля.
– Наташа. Она ушла от Димы и готова свидетельствовать против них.
Коля присвистнул.
– Вот это поворот. Ну, значит, завтра будет интересный суд.
Катя кивнула и посмотрела в окно. За окном шёл снег – чистый, белый, укрывающий грязный город. Завтра будет новый день. И, может быть, новая жизнь.
Утро понедельника выдалось морозным и солнечным. Катя проснулась рано, ещё затемно. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушала, как тихо посапывает рядом Коля. Сегодня день, который решит всё. Сегодня суд.
Она встала, на цыпочках вышла на кухню, поставила чайник. Руки дрожали, когда она доставала чашку. В голове было пусто и тревожно одновременно. Она прокручивала в мыслях то, что скажет судье, какие документы покажет, как ответит на вопросы.
Чайник закипел, Катя заварила чай, села у окна. За окном медленно светало, розовело небо над многоэтажками. Где-то там, в другой части города, просыпались её мать и брат. Готовились к суду. Думали, как её дожать.
Коля вышел через полчаса, заспанный, взлохмаченный. Увидел её у окна, подошёл, обнял со спины.
– Не спится?
– Не спится, – Катя прижалась к его рукам. – Коль, я боюсь.
– Не бойся, – он поцеловал её в макушку. – Всё будет хорошо. Мы правы, у нас доказательства, у нас Наташа. Мы выиграем.
– А если нет?
– Если нет – будем бороться дальше. Подадим апелляцию. Не отдадим им ни копейки. Ты меня слышишь?
Катя кивнула, но страх не уходил. Она допила чай, пошла одеваться. Выбрала строгую тёмную юбку, светлую блузку, пиджак. Посмотрела на себя в зеркало – из зеркала смотрела взрослая, уставшая женщина с решительным взглядом.
Коля оделся попроще – джинсы, свитер, куртка. Но выглядел надёжно, по-домашнему. Таким она его любила.
Выходили из дома молча. В лифте Катя взяла его за руку и сжала. Коля ответил тем же.
Суд находился в старом здании в центре города. Они приехали пораньше, за полчаса до начала. У входа уже курил Дима – нервный, злой, в дорогом костюме, который сидел на нём мешковато. Рядом стояла мать, Вера Ивановна, тоже при параде – в тёмном пальто и нарядном платке. Увидев Катю, она поджала губы и отвернулась.
Катя прошла мимо них, не сказав ни слова. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя идти прямо и смотреть вперёд.
Внутри здания было холодно и пахло казёнщиной. Они нашли нужный зал, сели на скамейку в коридоре. Через несколько минут подошла Галина Петровна, их юрист. Поздоровалась, села рядом.
– Не волнуйтесь, – сказала она тихо. – Я изучила ваши документы, подготовила речь. Всё будет хорошо.
– Наташа придёт? – спросила Катя.
– Обещала, – ответила Галина Петровна. – Я с ней говорила утром. Она будет.
В коридоре появились мать и Дима. Они сели на другую скамейку, напротив. Мать смотрела на Катю с такой ненавистью, что Кате стало не по себе. Никогда она не видела у матери такого взгляда. Будто перед ней не дочь, а враг народа.
Дима тоже смотрел, но в его взгляде было что-то другое – страх, смешанный с наглостью. Он явно нервничал, то и дело поправлял галстук, ёрзал на месте.
В коридор вошла Наташа. Катя увидела её и чуть не ахнула. Невестка похудела, осунулась, под глазами залегли тени. Одета была просто – джинсы, свитер, пуховик. Без косметики, без укладки. Совсем не похожа на ту ухоженную женщину, которая орала на неё в офисе.
Наташа подошла к Кате, кивнула Галине Петровне, поздоровалась с Колей. На мать и Диму она даже не посмотрела.
– Я пришла, – сказала она тихо. – Скажу всё как есть. Не бойся.
Катя хотела что-то ответить, но в этот момент открылась дверь зала суда, и секретарь пригласила всех войти.
Зал был небольшим – скамейки для публики, стол для истца и ответчика, возвышение для судьи. Катя с Колей сели за свой стол, Галина Петровна рядом. Дима и мать – за стол напротив. Мать всё время что-то шептала Диме, тот кивал, но вид у него был растерянный.
Судья – женщина лет сорока с усталым лицом – вошла, все встали. Секретарь объявил, слушается дело по иску Соколова Дмитрия Николаевича к Петровой Екатерине Николаевне о взыскании неосновательного обогащения.
Судья предложила сторонам высказаться. Первым выступал Дима. Он встал, откашлялся и начал говорить.
– Ваша честь, моя сестра, Екатерина, в течение четырёх лет переводила мне деньги. В общей сложности более миллиона рублей. Эти переводы не были оформлены как дарение, между нами не было никаких договоров. Считаю, что эти деньги являются неосновательным обогащением и подлежат возврату.
Судья посмотрела на него поверх очков.
– А почему ваша сестра переводила вам деньги? Вы можете объяснить?
– Ну... – Дима замялся. – Она просто так переводила. Помогала.
– Помогала? – переспросила судья. – Четыре года, ежемесячно, одну и ту же сумму? Просто так?
– Ну, я её не заставлял, – Дима начал злиться. – Она сама переводила. Значит, хотела помочь. А теперь я хочу вернуть эти деньги.
Судья перевела взгляд на Катю.
– Екатерина Николаевна, ваша версия?
Катя встала. Ноги дрожали, но голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.
– Ваша честь, я переводила эти деньги, думая, что помогаю родителям с ипотекой. Моя мать, Вера Ивановна Соколова, попросила меня о помощи четыре года назад. Она сказала, что они с отцом взяли ипотеку на расширение дома и не справляются с платежами. Я согласилась помогать. Каждый месяц я переводила на указанный матерью счёт двадцать три тысячи четыреста семьдесят рублей. Я не знала, что этот счёт принадлежит моему брату Дмитрию. Я была введена в заблуждение.
– У вас есть доказательства? – спросила судья.
– Да, – Катя кивнула Галине Петровне. Та поднялась и передала секретарю папку с документами.
– Здесь выписки из банка за все четыре года, – сказала Галина Петровна. – А также скриншоты переписки между моей доверительницей и её матерью, Верой Ивановной Соколовой. В переписке Вера Ивановна просит о помощи, ссылаясь на трудности с ипотекой. Также есть смс-сообщение с реквизитами счёта, на который нужно переводить деньги. Этот счёт, как выяснилось позже, принадлежит Дмитрию Соколову.
Судья взяла документы, долго изучала. В зале стояла тишина.
Вера Ивановна не выдержала первой.
– Это всё ложь! – закричала она, вскакивая. – Она всё врёт! Никакой ипотеки не было, я ничего не просила! Она сама хотела помогать брату!
– Вера Ивановна, – строго сказала судья. – Сядьте. Когда вам дадут слово, вы выскажетесь.
Мать села, но продолжала сверлить Катю злым взглядом.
Судья снова посмотрела в документы.
– Екатерина Николаевна, у вас есть ещё свидетели?
– Да, – Катя обернулась и посмотрела на Наташу. – Я хочу вызвать для дачи показаний Наталью Сергеевну Соколову, жену моего брата.
Наташа поднялась и подошла к столу секретаря. Её вызвали для дачи показаний, предупредили об ответственности.
– Наталья Сергеевна, – обратилась к ней судья. – Что вы можете рассказать по данному делу?
Наташа глубоко вздохнула и начала говорить. Голос у неё дрожал, но говорила она твёрдо.
– Ваша честь, я знаю об этой ситуации всё. Мой муж, Дмитрий, и его мать, Вера Ивановна, сознательно обманывали Екатерину. Четыре года назад, когда мы купили машину – «Солярис», – они взяли кредит. Платить по кредиту было нечем. Вера Ивановна предложила план: сказать Кате, что нужны деньги на ипотеку, а на самом деле платить за машину. Катя – человек доверчивый, она всегда помогала родителям. Она согласилась, даже не спросив, куда именно идут деньги.
– Вы были в курсе этого плана с самого начала? – спросила судья.
– Да, – кивнула Наташа. – Я знала. И я молчала. Мне было стыдно, но я молчала. Мы жили на Катины деньги, делали ремонт, покупали вещи. А Катя в это время донашивала старые вещи и копила на квартиру, которая ей никогда бы не светила с такими тратами.
В зале повисла тишина. Катя смотрела на Наташу и видела, как по щекам невестки текут слёзы.
– Почему вы решили дать показания сейчас? – спросила судья.
– Потому что я больше не могу врать, – всхлипнула Наташа. – Дмитрий начал пить, поднял на меня руку. Вера Ивановна во всём обвиняет меня, хотя сама всё придумала. Я ушла от них, подала на развод. И я хочу, чтобы правда восторжествовала. Катя не должна им ничего. Это они ей должны за четыре года обмана.
Дима вскочил.
– Ты что несёшь, дура?! – заорал он на Наташу. – Замолчи!
– Тишина в зале! – повысила голос судья. – Гражданин Соколов, сядьте! Если вы ещё раз позволите себе выкрики, я удалю вас из зала.
Дима сел, но было видно, что он кипит от злости. Вера Ивановна сидела белая как мел.
Судья посмотрела на мать Кати.
– Вера Ивановна, вы хотите что-то сказать?
Мать встала. Она дрожала, но пыталась держаться с достоинством.
– Ваша честь, это всё ложь, – сказала она, но голос её предательски дрожал. – Наташа врёт, потому что она зла на нас. Она хочет отомстить. А Катя... Катя всегда была завистливой, жадной. Она никогда не любила брата. Она просто хочет его разорить.
– Я не поняла, – перебила судья. – То есть вы утверждаете, что ваша дочь переводила брату деньги из зависти и жадности? Чтобы потом подать на него в суд? Вы понимаете, как это звучит?
Мать растерялась.
– Ну... она... она всегда была такой.
– У вас есть доказательства ваших слов? – спросила судья.
– Какие доказательства? – мать развела руками. – Это же семья, какие доказательства?
– Значит, нет, – констатировала судья. – Садитесь.
Судья задала ещё несколько вопросов Кате, Галине Петровне, Диме. Потом удалилась для вынесения решения. Ждать пришлось около часа. Катя сидела на скамейке в коридоре, Коля держал её за руку. Наташа сидела рядом, молчала. Мать и Дима устроились в другом конце коридора и о чём-то яростно шептались.
Наконец секретарь пригласила всех в зал. Судья вошла, все встали. Она начала зачитывать решение.
– Суд, изучив материалы дела, выслушав стороны и свидетелей, приходит к следующему. Установлено, что ответчик Екатерина Николаевна Петрова в течение четырёх лет перечисляла денежные средства на счёт истца Дмитрия Николаевича Соколова. Из представленных доказательств, в том числе переписки с Верой Ивановной Соколовой, следует, что ответчик действовала под влиянием заблуждения, полагая, что помогает родителям с выплатой ипотечного кредита. Факт введения в заблуждение подтверждён свидетельскими показаниями.
Судья сделала паузу и продолжила:
– При таких обстоятельствах оснований для признания полученных истцом денежных средств неосновательным обогащением не имеется. Денежные средства получены истцом от ответчика в связи с фактическими отношениями сторон, при этом ответчик не намеревалась одарить истца и действовала под влиянием обмана. Суд считает исковые требования Дмитрия Николаевича Соколова необоснованными и подлежащими отклонению в полном объёме.
Катя выдохнула. Коля сжал её руку. Дима дёрнулся, как от удара.
– Однако, – продолжала судья, – судом также рассмотрен встречный иск Екатерины Николаевны Петровой к Дмитрию Николаевичу Соколову и Вере Ивановне Соколовой о компенсации морального вреда. Суд находит требования в этой части подлежащими частичному удовлетворению. С учётом длительности обмана, степени нравственных страданий, а также того факта, что в заблуждение ответчика вводили близкие родственники, суд постановляет взыскать с Дмитрия Николаевича Соколова и Веры Ивановны Соколовой солидарно в пользу Екатерины Николаевны Петровой компенсацию морального вреда в размере ста тысяч рублей. Также с ответчиков подлежат взысканию судебные издержки.
Вера Ивановна вскочила.
– Это неправильно! – закричала она. – Я никому ничего не должна! Это она нам должна!
– Гражданка Соколова, – строго сказала судья, – вы имеете право обжаловать решение в установленном порядке. Но сейчас прошу соблюдать тишину. Заседание окончено.
Судья встала и вышла. В зале поднялся шум. Дима что-то кричал на Наташу, мать плакала и ругалась одновременно. К ним подошёл пристав и попросил покинуть помещение.
Катя сидела, не в силах пошевелиться. Коля обнимал её. Наташа стояла рядом и тоже плакала, но это были слёзы облегчения.
– Мы выиграли, – прошептала Катя. – Коль, мы выиграли.
– Да, – Коля улыбнулся. – Ты молодец. Ты справилась.
Они вышли из зала. В коридоре стоял отец. Катя увидела его и остановилась. Николай Петрович выглядел больным и постаревшим. Он подошёл к Кате, обнял её.
– Дочка, – сказал он тихо. – Я горжусь тобой. И прости меня, что я раньше молчал.
– Пап, – Катя обняла его в ответ. – Ты не виноват.
– Пойдём отсюда, – сказал Коля. – Пойдём домой.
Они вышли на улицу. Было холодно, но солнце светило ярко. Катя глубоко вдохнула морозный воздух и почувствовала, как с души свалился огромный камень. Четыре года рабства закончились. Четыре года обмана остались позади.
Дома их ждал настоящий праздник. Коля открыл бутылку вина, которую берег для особого случая, нарезал сыр, колбасу. Пришла Наташа – они пригласили её, не могли не пригласить. Сидели на кухне, разговаривали, смеялись и плакали одновременно.
– Как ты теперь? – спросила Катя Наташу. – С детьми как?
– Пока у мамы, – ответила Наташа. – Подала на развод, на алименты. Дима, конечно, будет отбиваться, но ничего. Прорвёмся. Сашку в садик устроила, Маринку мама нянчит. Буду работать искать.
– Если что – обращайся, – сказала Катя. – Поможем чем сможем.
– Спасибо, – Наташа улыбнулась сквозь слёзы. – Ты прости меня за всё. За тот раз в офисе, за все эти годы. Я дура была.
– Было – прошло, – махнула рукой Катя. – Главное – сейчас.
Они сидели до позднего вечера, говорили, пили чай. Коля шутил, Наташа рассказывала про детей, показывала фото. Катя смотрела на них и чувствовала, что жизнь налаживается. Что после чёрной полосы всегда идёт белая. Что семья – это не обязательно кровные узы. Семья – это те, кто с тобой в трудную минуту. Коля, Наташа, даже отец, который пришёл поддержать. А мать и Дима... что ж, это теперь просто чужие люди.
Прошло полгода.
Катя сидела на кухне своей новой квартиры и пила утренний кофе. Квартира была маленькая, студия в пригороде, но своя. Они с Колей наконец-то смогли взять ипотеку – небольшую, посильную. Первоначальный взнос собрали из тех денег, которые раньше уходили матери. А ещё из тех ста тысяч, что присудил суд. Дима с матерью пытались не платить, но приставы быстро нашли способ – арестовали Димину машину, ту самую «Солярис», и продали на торгах. Часть денег ушла в счёт долга Кате, остальное – банку за кредит. Так что Дима остался и без машины, и без денег.
Мать звонила несколько раз после суда. Сначала орала, потом плакала, потом просила прощения. Катя слушала молча и клала трубку. Она не могла простить. Пока не могла. Может быть, когда-нибудь потом, через годы, боль утихнет. Но не сейчас.
Отец иногда звонил. Рассказывал, что они с матерью продали дом и переехали в деревню, к бабке в старый дом. Ипотеку закрыли, осталось немного на жизнь. Дима живёт с ними, пьёт, работы не найдёт. Наташа с детьми отдельно, Диму к детям не подпускают. Мать постарела, сдала, всё время плачет.
– Ты прости её, дочка, – просил отец. – Она дура, но она мать.
– Не могу, пап, – отвечала Катя. – Пока не могу. Может, потом.
Коля вышел из душа, мокрый, лохматый, подошёл к ней, чмокнул в макушку.
– О чём задумалась?
– Да так, – Катя улыбнулась. – О жизни.
Он сел напротив, налил себе кофе. За окном светило солнце, в маленькой уютной кухне было тепло и хорошо.
– Коль, – сказала Катя вдруг. – Я, кажется, беременна.
Коля замер с чашкой в руке. Посмотрел на неё огромными глазами.
– Что?
– Беременна, – повторила Катя и улыбнулась. – Две полоски. Я вчера тест сделала, хотела сегодня сказать.
Коля отставил чашку, вскочил, подхватил её на руки и закружил по кухне.
– Катька! – кричал он. – Катька, ты моя умница! Ты моя родная!
– Тише, тише, – смеялась Катя. – Уронишь!
Он поставил её на пол и прижал к себе.
– Вот видишь, – сказал он тихо. – А ты говорила, бездетная, никому не нужная. Всё у нас будет. И семья, и дети, и счастье.
Катя прижалась к нему и закрыла глаза. Всё будет. Обязательно будет.
Телефон пиликнул – смс от отца: «Дочка, как ты? Мы с матерью хотим приехать, поговорить. Ты как?»
Катя посмотрела на экран, потом на Колю. Коля кивнул.
– Решай сама, – сказал он. – Я с тобой, что бы ты ни решила.
Катя подумала немного и набрала ответ: «Пап, приезжайте в субботу. Поговорим. Я вас люблю».
Она отложила телефон и посмотрела в окно. За окном светило солнце, и жизнь продолжалась. Новая жизнь, без обмана, без боли, с любовью. С мужем, с будущим ребёнком, с надеждой.
И это было только начало.