В тот октябрьский день, когда осенние листья уже начали робко касаться земли, словно не решаясь покинуть свои ветви, я стоял перед школой, ощущая себя одновременно и гигантом, и мальчишкой, застрявшим между двух эпох. Мне было почти семнадцать, рост перевалил за метр восемьдесят, а вес уверенно приближался к центнеру двадцать. Внешность, прямо скажем, не пионерская. Скорее, былинный богатырь, случайно попавший на утреннюю линейку.
А дело было вот в чем: комсомол. Эта организация, казалось, на дух меня не переносила. И я их понимал. Какой из меня комсомолец? Бунтарь, вечно спорящий с учителями, задающий неудобные вопросы на политинформациях и вообще, не вписывающийся в стройные ряды юных строителей коммунизма. Да и мне самому туда особо не хотелось. Чуял я, что не задержусь там надолго, что моя натура рано или поздно потребует свободы, а комсомол – это прежде всего дисциплина и подчинение.
Но был один день в году, когда комсомольский значок становился своеобразным пропуском в мир взрослых. Седьмое октября. День Конституции. И в этот день все, от мала до велика, должны были явиться на торжественную линейку, гордо красуясь комсомольским значком у себя на груди. Иначе – позор и общественное порицание.
Я прекрасно знал об этом, и поэтому мой протест зрел исподволь. Я решил пойти ва-банк. Раз комсомол меня отвергает, я останусь верен своему пионерскому детству. Пусть видят, что я еще не перерос идеалы юности!
И вот я стою перед школой, огромный, как шкаф, и на моей груди – ярко-алый пионерский галстук. Цвет знамени, символ моего непокорного духа. Одноклассники косятся на меня с опаской и восхищением. Кто-то крутит пальцем у виска, кто-то тихонько хихикает. Но большинство молчит, понимая, что сейчас произойдет нечто интересное.
Классная руководительница, Надежда Петровна, женщина добрая, но строгая, увидела меня издалека и побледнела. Она подбежала ко мне, глаза мечут молнии.
— Ты что себе позволяешь? – прошипела она, пытаясь сорвать с меня галстук. – Немедленно сними это!
Я уперся. Как скала. Стою и не двигаюсь.
— Не трогайте! – заорал я, стараясь говорить как можно громче и пафоснее. – Как наденешь галстук, береги его! Он ведь с красным знаменем цвета одного!
Надежда Петровна задохнулась от возмущения. Она явно не ожидала такого отпора. Но я стоял, как памятник самому себе, пионер-переросток, правофланговый, символ непокорности.
Вокруг нас начала собираться небольшая толпа. Учителя, ученики, даже несколько родителей, пришедших проводить своих чад в школу. Все замерли в ожидании развязки.
И тут появилась она. Директриса. Алла Борисовна, женщина властная и энергичная, привыкшая держать все под своим контролем. Увидев меня, она, кажется, на секунду лишилась дара речи. Но быстро пришла в себя.
— Что здесь происходит? – спросила она ледяным тоном, пронзая меня взглядом.
Надежда Петровна попыталась что-то объяснить, но Алла Борисовна отмахнулась от нее и обратилась ко мне:
— А ну-ка, объяснись! Почему ты в пионерском галстуке?
Я выпрямился во весь свой немалый рост и, глядя ей прямо в глаза, произнес:
— Я не могу жить вне коллектива! Пропаду без пригляду! Пойду по кривой дорожке! А раз комсомол мной брезгует, не уйду из пионеров! Буду вечно молодым!
Алла Борисовна покраснела. Она, наверное, впервые в жизни столкнулась с таким наглым и абсурдным протестом.
— Ты что, издеваешься надо мной? – прорычала она.
— Ни в коем случае! – воскликнул я. – Я просто хочу быть полезным обществу! И если комсомол считает меня недостойным, то я буду служить Родине в рядах пионеров!
Директриса, казалось, была готова взорваться. В ее глазах читалось отчаяние и бессилие. Она понимала, что скандал неизбежен, если она сейчас же не прекратит этот цирк.
— Да тебя Бутырка с факелами днем ищет! – выпалила она, потеряв всякое самообладание.
— А я что? – парировал я. – Я только прошу, чтобы могучая педагогическая сила коллектива выправила мой путь и избавила Родину от лишних расходов на мою баланду и полосатый костюмчик!
Толпа вокруг нас загудела. Кто-то смеялся, кто-то качал головой, кто-то сочувствовал директрисе. Я же стоял, как ни в чем не бывало, и продолжал гнуть свою линию.
— И на первомайскую демонстрацию так пойду! – заявил я, повысив голос. – Знаменосцем!
В этот момент Алла Борисовна, казалось, приняла какое-то решение. Она глубоко вздохнула, закрыла глаза на секунду и затем, открыв их, произнесла:
— Ладно, хватит этого балагана. Пойдем ко мне в кабинет.
Я усмехнулся про себя. Я знал, что победил.
В кабинете директрисы сидели завуч и секретарь комсомольской организации. Они тоже выглядели растерянными и подавленными.
Алла Борисовна села за свой стол и, не глядя на меня, сказала:
— Пишите заявление. В комсомол.
Я сделал вид, что удивлен.
— Но… я же… комсомол мной брезгует…
— Пиши, я сказала! И чтобы больше никаких глупостей!
Я послушно взял бумагу и ручку и начал писать заявление. Пока писал, думал о том, как ловко провернул эту аферу. Я, конечно, не горел желанием вступать в комсомол, но мне нравилось ощущение победы. Я доказал, что могу противостоять системе, даже если эта система – всего лишь школьная организация.
После того, как я закончил писать заявление, Алла Борисовна прочитала его и кивнула.
— Хорошо, – сказала она. – Завтра примем тебя в комсомол. Без всяких вопросов. И чтобы больше никаких галстуков!
Я улыбнулся.
— Слушаюсь, Алла Борисовна!
На следующий день меня приняли в комсомол. Без всяких вопросов об орденах Ленина и съездах партии. Просто вручили значок и сказали, чтобы я ходил на собрания.
Я, конечно, пообещал, но в глубине души знал, что это ненадолго. Мой бунтарский дух рано или поздно даст о себе знать. Но в тот момент я был доволен. Я добился своего. И красный пионерский галстук, который я спрятал в самый дальний угол шкафа, стал символом моей маленькой победы над системой.
Но это был еще не конец истории. Как говорится, не докрутил я репризу. Надо было еще покочевряжиться, и глядишь, меня бы сразу в партию приняли! Вот это был бы номер! Представляю, как бы Алла Борисовна поседела от такого поворота событий.
Я вышел из кабинета директрисы, чувствуя себя героем. Одноклассники смотрели на меня с восхищением. Я улыбался, стараясь не выдать своего триумфа.
А вечером, когда я вернулся домой, мой отец, узнав о произошедшем, долго смеялся. Он всегда поддерживал мои выходки, считая, что это проявление характера.
— Молодец, – сказал он, похлопав меня по плечу. – Не прогибайся под систему. Будь самим собой.
Я кивнул. Я и не собирался.
В те годы я еще не понимал всей сложности и противоречивости советской системы. Я просто хотел быть свободным и независимым. И красный пионерский галстук стал символом этой свободы. Символом моего протеста против всего фальшивого и лицемерного.
Прошли годы. Советский Союз рухнул. Комсомол давно прекратил свое существование. Но я до сих пор помню тот октябрьский день, когда я вышел на линейку в красном пионерском галстуке. И я знаю, что никогда не забуду этого ощущения свободы и непокорности. Это был мой маленький бунт, мой вызов системе. И я горжусь тем, что не побоялся его бросить.
Иногда мне кажется, что я зря так быстро сдался. Надо было стоять до конца. Надо было требовать приема в партию. Представляю, какой бы это был фурор! Но, с другой стороны, может быть, и к лучшему, что я не стал партийным функционером. Я слишком люблю свободу, чтобы быть связанным какими-то догмами и правилами.
А красный пионерский галстук так и лежит у меня дома, в коробке с памятными вещами. Я иногда достаю его и смотрю на него с улыбкой. Он напоминает мне о моей юности, о моей непокорности и о том, что всегда нужно оставаться самим собой, несмотря ни на что. Ведь именно это и делает нас людьми.