Развод Клава оформила за три месяца — тихо, без скандалов, через нотариуса. Геннадий сам предложил разойтись миром, сам составил список, кому что достаётся, сам принёс документы на подпись.
Она подписала всё, не торгуясь.
— Вот здесь и здесь, — он листал страницы, тыкал пальцем. — Квартира мне, дача мне, машина мне. Тебе — твоя однушка от матери и содержимое общего счёта. Там сейчас около двухсот тысяч.
— Я знаю, сколько там, — сказала Клава.
— Ну и хорошо. Подписывай.
Она подписала.
Геннадий собрал бумаги, положил в папку, застегнул молнию. Потом посмотрел на неё с той улыбкой, которую она знала восемнадцать лет и которая всегда означала — он доволен собой.
— Поздравляю, дура, — сказал он и засмеялся. — Ты осталась ни с чем. Однушка убитая, двести тысяч — это вообще смешно. Восемнадцать лет — и вот твой итог.
— Итог, — согласилась Клава и взяла своё пальто со стула.
— Ты даже не поспорила. Даже адвоката не взяла.
— Незачем было.
— Незачем! — он снова засмеялся. — Клав, ты просто... я даже не знаю. Я думал, будет скандал, суды. А ты взяла и подписала всё как овца.
— Гена, — сказала она, надевая пальто, — ты получил квартиру, дачу и машину.
— Да.
— И больше ничего не получил. Счастливо оставаться.
Она вышла.
Геннадий постоял, посмотрел на закрытую дверь, пожал плечами. Взял папку, поехал домой — в квартиру, которая теперь была только его.
Про Клаву он думал ещё дня три. Потом перестал.
Она переехала в материнскую однушку. Небольшая, на третьем этаже, окна во двор. Клава сделала там уборку, переставила мебель, повесила новые шторы. Вечером сварила кофе, открыла ноутбук.
Позвонила Марина, коллега.
— Ну как ты?
— Нормально.
— Клав, он же тебя обобрал. Квартира трёхкомнатная, дача сто двадцать квадратов — это же серьёзные деньги.
— Марин, всё хорошо.
— Ты точно в порядке?
— Точно.
Марина помолчала.
— Клав, ты всегда была странная.
— Наверное.
Она закрыла ноутбук и легла спать. Спала хорошо — лучше, чем за последние лет пять.
Геннадий про деловую сторону их совместной жизни думать не любил — это всегда была Клавина часть. Она вела переговоры, она выстраивала отношения с поставщиками, она придумала схему с давальческим сырьём, которая позволяла держать цену ниже конкурентов. Он занимался производством, она — всем остальным.
Когда они разводились, у него была твёрдая уверенность, что бизнес — это оборудование, цех, помещение. Всё это числилось на нём.
Он обнаружил первую проблему через две недели после развода.
Поставщик Алтайской фабрики — Серёга Коровин, с которым работали шесть лет, — перестал отвечать на звонки. Геннадий позвонил на общий номер, там сказали, что Сергей Витальевич в командировке.
Геннадий позвонил ещё раз — через три дня. Коровин ответил.
— Серёга, в чём дело? Нам нужна поставка на следующий месяц.
— Гена, — сказал Коровин осторожно, — мы с Клавой поговорили. Она сказала, что вы больше не работаете вместе. Я не знал, с кем из вас договариваться.
— Со мной договаривайся, у меня производство.
— Ну да, но Клава — она условия всегда обсуждала. Я привык с ней.
— Я сам обсужу.
— Гена, она уже обсудила. Мы с ней договорились.
— Как договорились? Куда поставлять?
— Ну, у неё теперь своё, — сказал Коровин и помолчал. — Она не рассказывала?
Геннадий нажал отбой.
Он позвонил Клаве. Она взяла трубку с третьего гудка.
— Что ты сделала с Коровиным?
— Договорилась о поставках.
— На своё производство?
— На своё.
— Какое производство, Клав? Ты месяц назад уволилась.
— Зарегистрировалась в феврале, — сказала она спокойно. — Сейчас арендую небольшую площадь на Северной промзоне.
Геннадий сел.
— Ты зарегистрировалась в феврале.
— Да.
— До развода.
— За четыре месяца до развода, — подтвердила она.
— Ты всё это время...
— Гена, ты хотел развестись. Ты пришёл с этим сам, в ноябре. Я начала готовиться в ноябре.
— И Коровин знал?
— Коровин узнал в марте. Я попросила его подождать, пока всё оформится официально.
— Это некрасиво.
— Ты мне оставил двести тысяч и однушку, — сказала Клава. — Будем говорить о некрасиво?
Он замолчал.
— Клав, у меня стоит производство без поставщика.
— Коровин не единственный на рынке.
— Ты прекрасно знаешь, что он лучший по цене.
— Знаю.
— И что, так и будет?
— Гена, у тебя есть квартира, дача и машина. Разберёшься.
Она положила трубку.
Он нашёл другого поставщика — через неделю, переплатив на двадцать процентов. Это было неприятно, но терпимо.
Потом обнаружился Нечаев.
Нечаев был директором торговой сети, с которой они работали три года — основной канал сбыта, сорок процентов выручки. Геннадий позвонил договориться об объёме на следующий квартал.
— Гена, — сказал Нечаев, — я слышал, у вас там изменения.
— Развод, не более.
— Ну да. Слушай, ты привези образцы, поговорим.
Геннадий привёз. Они сидели в переговорной, пили кофе.
— Хороший продукт, — сказал Нечаев. — Всегда был хороший.
— Работаем дальше?
— Гена, мне Клава позвонила. — Нечаев смотрел на него без неловкости, прямо. — Она предложила условия лучше.
— Насколько лучше?
— Существенно.
— Я могу сделать такие же.
— Наверное. Но с ней я работаю дольше — ты же знаешь, что переговоры всегда она вела. Мне так комфортнее, честно говоря.
— Нечаев, мы три года...
— Три года с Клавой, Гена. Не с тобой лично, извини.
Геннадий ехал домой и думал о том, что Нечаев прав. Все переговоры — Клава. Все личные контакты — Клава. Все договорённости, которые держались не на бумаге, а на отношениях — Клава.
Оборудование было у него. Помещение было у него. Всё материальное — у него.
А всё остальное ушло вместе с ней.
Он позвонил снова. На этот раз она взяла не сразу.
— Слушаю.
— Нечаев тоже с тобой?
— Договариваемся.
— Клава, это...
— Что?
— Это как называется?
— Конкуренция, — сказала она просто. — Ты занял производственную нишу, я занимаю ту же нишу. Посмотрим, кто лучше сработает.
— У тебя нет оборудования.
— Я взяла в аренду с правом выкупа. В той же промзоне. Там стояло старое, хозяин рад был сдать.
— Клав, это старьё.
— Справляюсь пока.
— Ты ни одного заказа не потянешь на этих мощностях.
— Небольшие потяну, — сказала она. — Мне и не нужны большие пока.
— А потом?
— Посмотрим.
— Клав, — он помолчал. — Зачем ты это делаешь? Я тебе оставил деньги, ты могла...
— Двести тысяч — это не деньги, — перебила она. — Это три месяца при очень скромной жизни. Ты это знаешь не хуже меня.
Он молчал.
— Гена, ты пришёл в ноябре и сказал, что устал. Что хочет другого. Что мы восемнадцать лет вместе и за это время ты потерял себя. Помнишь?
— Помню.
— Я тебя не держала. Подписала всё, что ты принёс. Ты взял квартиру, дачу, машину. Ты взял материальное. Своё я взяла тоже — только то, что нельзя занести в нотариальный список.
Геннадий смотрел в окно. За окном был двор, его двор, при его трёхкомнатной квартире. Дорогой, хорошей квартире, за которую он ещё в прошлом году вставил новые окна.
— Ты всё это придумала ещё в ноябре, — сказал он.
— Я начала думать в ноябре, — поправила Клава. — Когда ты сказал, что уходишь, первое, о чём я подумала — не о квартире и не о машине. Я подумала — у меня восемнадцать лет связей, репутации, договорённостей. Это моё. Это никуда не делось.
— Красиво, — сказал он, и это было без иронии.
— Я тебя не разоряю, — сказала она. — У тебя производство, оборудование, всё работает. Просто теперь нам придётся конкурировать. Это нормально.
— Нормально, — повторил он.
— Ты сам так решил в ноябре.
Он нажал отбой и сидел ещё минут пятнадцать, не двигаясь.
Потом позвонил своему юристу Павлу.
— Паша, скажи мне — я мог что-то сделать иначе при разводе? Юридически?
— В смысле?
— Она зарегистрировала фирму до развода. Переманивает поставщиков и клиентов. Я что-то могу?
Паша помолчал.
— Гена, если она зарегистрировала фирму на своё имя до раздела имущества — она ничего не нарушала. Клиенты и поставщики — свободные люди, работают с кем хотят. Если нет эксклюзивных договоров с запретом...
— Нет таких договоров.
— Тогда ничего.
— Значит, ничего.
— Гена, можно я скажу честно?
— Говори.
— Ты взял то, что на бумаге. Она взяла то, что в головах людей. Это умнее.
— Умнее, — согласился Геннадий и повесил трубку.
Через неделю он позвонил снова — уже не с претензией, без тона.
— Клав, можем встретиться?
— Зачем?
— Поговорить.
— О чём?
— О Коровине. О Нечаеве. Может, нам выгоднее не воевать, а договориться как-то. Ты берёшь часть рынка, я берё...
— Нет, — сказала она.
— Нет?
— Нет. У меня своё дело. Я буду его строить.
— Клав, ты же понимаешь, что тебе будет тяжело. Одной, с нуля, со старым оборудованием.
— Понимаю.
— Я могу помочь с мощностями. Мы могли бы...
— Гена, — она говорила ровно, без злости. — Ты пришёл в ноябре с папкой. Ты смеялся в нотариусе. Ты сказал — поздравляю, ты осталась ни с чем. Помнишь?
Он молчал.
— Я осталась не ни с чем. Я осталась с собой. Этого достаточно.
Она повесила трубку.
Геннадий поставил телефон на стол. За окном был его двор, его хорошая квартира, всё на месте.
Только почему-то тихо. Очень тихо.
Клава в это время сидела в небольшом кабинете на Северной промзоне, разбирала бумаги. За стеной гудело старое оборудование — медленнее, чем хотелось бы, но работало. Коровин прислал первую партию сырья. Нечаев пока осторожничал, но переговоры шли.
Зашла Оля, которую Клава взяла на прошлой неделе — молодая, шустрая, умеет считать.
— Клавдия Сергеевна, по Нечаеву ответили. Говорят, готовы к встрече в пятницу.
— Хорошо. В пятницу в одиннадцать.
— Записала. Ещё — звонили с той фабрики, где мы брали запчасти. Говорят, есть интересное предложение по агрегату, хотят показать.
— Запиши на следующей неделе.
Оля вышла. Клава налила себе чаю из термоса, который принесла из дома. Посмотрела в окно — вид был неважный, промзона и есть промзона. Но окно было её, и стол был её, и всё, что происходило за этой стеной, тоже было её.
Она открыла ноутбук и начала готовиться к пятничной встрече с Нечаевым.
Спешить было некуда. Всё шло по плану.