Сегодня на набережной Северной Двины в Архангельске стоит памятник тюленю-спасителю. Бронзовый зверь лежит на камне, и туристы фотографируются рядом, не особенно задумываясь, от чего именно он спасал.
А спасал тюлень от голодной смерти, и это не фигура речи. Тюлений жир неприятно пах, от него першило в горле, но люди ели и благодарили судьбу. Был, правда, и другой способ выжить, о котором говорить было не принято. Нужно было провести ночь с моряком-иностранцем за банку тушёнки.
За этот кусок хлеба сотни северянок заплатили годами лагерей, разлукой с детьми и сломанными жизнями.
В Архангельске зимой 1941 года наступило голодное время. Из 281 тысячи довоенного населения за годы войны умерло 38 тысяч человек, то есть каждый седьмой. По числу голодных смертей город уступал только блокадному Ленинграду.
Хлебная норма для иждивенцев к весне 1942-го упала до 125 граммов, а местами и до 75. Детская смертность в возрасте до года подскочила с двадцати двух процентов в сорок первом до пятидесяти девяти в сорок втором.
Больше половины младенцев не доживало до первого дня рождения. К марту 1942-го врачи насчитали 6655 человек с безбелковыми отёками и свыше шестнадцати тысяч случаев цинги.
Люди ели все что попадалось под руку. Школьные экспедиции отправлялись на Новую Землю бить тюленей и собирать яйца кайр. Невыход на работу из-за дистрофии доходил до пятидесяти процентов.
И вот что поразительно. Через тот же Архангельский порт шли тысячи тонн продовольствия по ленд-лизу. Тушёнка, сахар, мука, шоколад. Ящики с консервами выгружали на причалы, грузили в вагоны и увозили на фронт. Город голодал на ящиках с едой, как нищий, которого посадили сторожить чужой амбар.
А вместе с грузами прибывали и те, кто их доставлял. За годы войны через Архангельск и Молотовск прошли 222 союзных судна и свыше пятнадцати с половиной тысяч членов экипажей, не считая штатного персонала военных миссий.
Первый военный груз привёз минный заградитель «Адвенчер» в августе 1941-го, и англичане тогда ещё не знали, что такое архангельский голод.
Встретили их радушно, сыграли футбольный матч на стадионе «Динамо», где хозяева победили 3:0, угостили, провели по городу. Матросы были молодые, здоровые, от них пахло хорошим табаком и незнакомым одеколоном.
Заведующая сектором Управления пропаганды ЦК ВКП(б) И. Чекина, побывав в Архангельске летом 1942-го, написала в записке:
«Несколько тысяч здоровых молодых людей, хорошо питающихся, находятся в течение месяца в условиях полного безделья. Они бродят с утра до ночи по улицам города в поисках вина и женщин».
Чекина была права, но описала только одну сторону медали. Другую знали архангельские женщины, у которых дома пухли от голода дети.
А ведь подумайте, читатель, к сентябрю 1942-го, после разгрома конвоя PQ-17 в июле и прихода следующего каравана PQ-18, в городе скопилось более трёх тысяч иностранных моряков одновременно.
Обмороженные, закутанные в мокрые одеяла, они лежали в школах, переоборудованных под лазареты. Выздоравливая, играли в футбол на пустырях и ждали обратных конвоев. Каждый имел при себе шоколад, сигареты и консервы.
А за забором стадиона стояли женщины с серыми лицами, у которых дома не было ни крошки.
Для общения союзников с местными 21 марта 1942-го торжественно открыли Интерклуб. Трёхэтажный бывший матросский клуб с залом на 350 мест, танцевальным залом, бильярдной, рестораном и библиотекой.
На открытии присутствовали Папанин, глава английской миссии Монд и человек пятьсот гостей. Каждый день туда приходило по 200–250 иностранцев с девушками, а советских моряков пускали по билетам, человек двадцать-двадцать пять. Штат клуба состоял из двадцати четырёх сотрудников, половина владела английским и прошла инструктаж контрразведки (о чём девушки, конечно же, не догадывались).
Валентина Иевлева, попавшая туда впервые в пятнадцать лет, вспоминала потом:
«Обстановка там была такая красивая: барский особняк, кругом ковры, диваны даже из Москвы выписали. Мы, девочки войны, ничего этого не видели».
Играл джазовый оркестр, в ресторане подавали еду, которой в городе не существовало, а на танцполе кружились британские и американские моряки с архангельскими девушками.
«Самые красивые девочки Архангельска ходили в Интерклуб, - говорила Иевлева много лет спустя, - и всех посадили».
Я думаю, читателю стоит понять одну вещь. Военная цензура перехватывала письма жительниц Архангельска. Одна женщина писала:
«Гуляю с моряками, меня всё это заставила нужда в хлебе, это теперь не считают позором, а Матюша не знает, и письма мне пишет, а если узнает, то не знаю, что мне будет».
Другое письмо было ещё страшнее.
«Нередко слышу от детей: "мама, приведи комаратов, так хоть принесут чего-либо нам поесть, у других-то ребят мамы приводят, так они и сыты, мы папе не скажем и он не узнает"».
Дневник судового врача Уильяма Мура сохранил немало подобных наблюдений. Об одной русской девушке, поднявшейся на борт, Мур записал в дневнике, что «она просто проглотила всю еду, должно быть, это голод заставил её спуститься в нашу кают-компанию с толпой парней».
Капитан его судна перед заходом в порт собрал команду и предупредил об опасностях русского берега, причём водку описал как «смертельный яд для англичан» (что, зная крепость архангельского самогона, было не так уж далеко от истины).
Американцам выдавали специальную инструкцию, где пункт восьмой рекомендовал «воздержаться от интимных отношений с местными женщинами», а пункт девятый предупреждал, что «любая жидкость за пределами Интерклуба может быть отравлена». Моряков пугали, женщин пугали, но голод оказался сильнее любых предписаний.
К июлю 1944-го НКГБ насчитал свыше 1150 «связей» архангельских женщин с иностранцами, из них 150 устойчивых. Некоторые жили вместе, вели общее хозяйство, рожали детей. Браки регистрировались в загсах вплоть до осени 1945-го, и женщины верили, что война кончится и они уедут к мужьям. Нарком НКГБ Меркулов в докладе Сталину писал, что «иностранцы, в первую очередь англичане, завязывают широкие связи с местными жителями, преимущественно с женщинами, со многими из которых сожительствуют, подкупая их различными подарками, главным образом продуктами питания».
Слово «подкупая» в этом рапорте стоит отдельного внимания. Банка тушёнки для голодающей матери с ребёнком была спасением, а никаким не подкупом. Но язык чекистских докладных жил собственной жизнью.
Была среди «связей» и одна особенная история, которую контрразведка вела с усердием. Глава английской военно-морской миссии кэптен Монд прибыл в Архангельск в ноябре 1941-го и прожил там до мая 1944-го.
Папанин публично называл его бесстрашным и справедливым, советское правительство наградило орденом Красной Звезды, а контрразведка одновременно считала его руководителем британской разведки на Севере.
Монд сошёлся с дочерью бывшего крупного архангельского купца (семья которого была связана с англичанами ещё в 1918–1920 годах, когда на Севере стояли интервенты). Три года эта женщина жила на его содержании, и три года контрразведка наблюдала, записывала, копила.
Монд уехал в мае 1944-го. Его подругу арестовали 5 сентября 1945-го, через полтора года после отъезда. Обвинили в шпионаже и дали семь лет с конфискацией. Но об этом чуть позже.
Расправа шла в три волны, и каждая была жёстче предыдущей.
Первая началась летом 1943-го. Бюро обкома постановило, что общение с союзниками «не менее опасно, чем помощь немецким шпионам». Без суда, без следствия и без лишних формальностей из города выслали более трёхсот человек. Среди них были матери с детьми от пяти до двенадцати лет. Высылали в глухие районы Архангельской области, где и без того жили впроголодь.
Вторая волна накатила летом 1944-го. Больше ста женщин вызвали на «профилактические допросы» в НКГБ. Многие после этого прекратили всякие контакты с иностранцами (собственно, чекисты на то и рассчитывали). Но не все. Число «связей» к концу 1944-го достигло двух тысяч.
Третья волна была самой страшной. После войны, когда бывшие союзники превратились во врагов, за женщинами пришли уже с ордерами. Пятьдесят восьмая статья, и формулировки одна страшнее другой. Шпионаж, измена Родине, антисоветская агитация. Сроки, от которых холодело нутро, восемь, десять, пятнадцать лет лагерей.
Вот судьбы, читатель, и каждая из них потянула бы на отдельный рассказ.
Анна Огаркова, официантка. Родила дочь от британского унтер-офицера Джона Басвелла. В 1944-м её выслали из Архангельска с ребёнком на руках. В 1949-м арестовали снова и дали десять лет за «измену Родине».
Зоя Бредихина, актриса Дома культуры Северного ВМФ, полюбила британского моряка. В декабре 1945-го ей дали восемь лет. Реабилитирована в 1956-м, после лагеря вернулась на сцену, в Северодвинский драмтеатр.
Елена Иванова, библиотекарь, родила сына от английского телеграфиста. В 1947-м военный трибунал осудил её за «контрреволюционную агитацию» на десять лет каторжных работ. Вся её вина состояла в том, что она через знакомых пыталась передать бывшему отцу ребёнка письмо с просьбой об алиментах. Наивность обошлась в десять лет жизни.
А 15 февраля 1947 года вышел указ, запретивший браки между гражданами СССР и иностранцами. Два предложения, без объяснений. Черчилль уже произнёс свою речь, железный занавес опустился, и последние надежды архангельских женщин рухнули вместе с ним.
Валентину Иевлеву арестовали 26 сентября 1946-го. Ей было восемнадцать. С американским моряком она познакомилась в Интерклубе на танцах.
«Ему двадцать лет было, мне пятнадцать. Четыре месяца, пока он здесь был, мы встречались, потом его корабль ушёл обратно в Америку».
Дочь Белла осталась без отца. Обвинение сначала гласило «шпионаж», потом переквалифицировали в «антисоветскую агитацию» (видимо, даже следователю стало неловко обвинять в шпионаже девочку, которой в момент «преступления» не было шестнадцати). В лагере, на лесоповале, конвойный трижды пытался её застрелить, и трижды у него заклинивало оружие. Иевлева выжила и потом сказала:
«Интерклуб - это самые счастливые мои годы, с пятнадцати до восемнадцати лет. Три года. За них я готова ещё шесть лет посидеть».
Признаться, меня не отпускает одна мысль. Тех, кто сотрудничал с немцами на оккупированных территориях, со временем амнистировали и смягчали сроки, а женщинам, которые сблизились с союзниками (с людьми, кто под немецкими бомбами и торпедами вёз в Россию оружие и продовольствие), наказание только ужесточали.
Записка В.П. Беляева из Совинформбюро, отправленная Молотову в 1944-м, передаёт ту атмосферу. Дескать, «нельзя, чтобы они уносили представление о девушках СССР как о продажных». О том, что девушки голодали, Беляев не упомянул ни словом.
Дело подруги кэптена Монда было прекращено в 1958 году с формулировкой «за недоказанностью». Семь лет лагерей, конфискация, сломанная жизнь, и в конце одна строчка в казённой бумаге, что состава преступления не обнаружено.
Так закончились и многие другие дела, а сам Монд к тому времени давно носил советский орден Красной Звезды. Его подруге достался лагерный номер.