Я стояла у плиты и переворачивала сырники. За окном было серое субботнее утро, на часах только половина девятого, а я уже час как на ногах. Десять лет брака, и каждое утро одно и то же: чтобы Дима проснулся и на столе было горячее. Он не любил есть в одиночестве, вернее, так говорила его мама. А Нина Петровна всегда знала всё лучше всех.
Она сидела за столом с довольным видом, помешивая ложечкой кофе. Свекровь жила с нами последние пять лет. Переехала якобы помогать по хозяйству, а на деле просто пересела мне на голову. Сначала занимала комнату, потом начала командовать на кухне, а под конец стала решать, как нам жить.
Маш, соль забыла, – процедила свекровь, едва пригубив сырник.
Я положила, Нина Петровна. Ровно половину чайной ложки, как вы любите.
Значит, мало, – отрезала она, отодвигая тарелку. – Дима, ешь, а то она опять пережарила. Вон видишь, корочка какая темная. У меня от такой корочки изжога будет.
Дима сидел напротив и молча смотрел в телефон. Он всегда молчал, когда мать пилила меня. Просто утыкался в экран и делал вид, что это не его дело. Я привыкла. Мы сидели на его жилплощади, в его двушке, которая досталась ему от бабушки. Так мне говорили с самого начала. Твоя квартира, твои метры, я тут просто гостья. Я была благодарна и терпела. Терпела эти утра, терпела её вечное недовольство, терпела то, что даже халат вешала в прихожей с краю, чтобы никому не мешать.
Я села за стол, налила себе остывший чай. Сырники есть уже не хотелось. Свекровь доедала мою порцию, причмокивая и комментируя, что у неё в молодости тесто всегда воздушнее получалось.
Дима вдруг отодвинул тарелку, громко стукнув кружкой, и посмотрел на меня. Взгляд у него был странный, какой-то чужой, словно он видел меня впервые.
Маш, нам поговорить надо, – сказал он.
Сердце ёкнуло. Может, про отпуск? Мы давно никуда не ездили, я уже и забыла, когда последний раз была на море. Может, наконец-то решил свозить меня куда-нибудь, пока не состарилась совсем.
Я слушаю, – ответила я, стараясь улыбнуться.
Мы с мамой решили, что тебе пора съезжать.
Я замерла с чашкой в руке. Чашка была моя, я её ещё в первую годовщину свадьбы купила, с сердечками. Рука дрогнула, чай расплескался на скатерть.
В смысле? – переспросила я. – Дима, это шутка такая?
Какие шутки? – он поморщился, словно я сказала какую-то глупость. – Десять лет прошло. Детей у нас нет, хозяйство ты запустила. Вон, бока отрастила. А я, может, жить хочу, а не на твою кислую мину смотреть.
Я не верила своим ушам. Посмотрела на свекровь. Нина Петровна сидела с абсолютно спокойным лицом, даже с какой-то благостной улыбкой, и кивала, не скрывая злорадства. Она ждала этого момента. Ждала пять лет, с того самого дня, как переступила наш порог.
Дима, ты что несёшь? – голос мой дрогнул и сорвался на тонкий, противный писк. – Мы семья. Десять лет, Дима. Я тебе… я для тебя…
Какая семья, Маша? – перебила меня свекровь. Она отставила чашку и сложила руки на груди. – Квартира-то Димина. Прописка у тебя временная, её любой участковый отменит. Пожила – и хватит. Мы квартиру сдавать будем, а ты нам мешаешь. Вещи твои вон в коридоре, я уже собрала.
Я вскочила со стула так резко, что он опрокинулся и грохнулся об пол. Выбежала в прихожую. Там, у входной двери, стояли два мусорных пакета и старая дорожная сумка, с которой я когда-то приехала к нему. Десять лет жизни уместились в два пакета и пыльную сумку.
Я рванула обратно на кухню.
Дима, очнись! – закричала я. – Мы же любили друг друга! Мы свадьбу играли, ты мне клялся…
Любил? – он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее пощёчины. – Маш, ты просто удобная была. Готовила, убирала, маму развлекала. А теперь всё. Иди.
Нина Петровна встала и направилась ко мне, вытесняя из кухни в коридор.
Давай-давай, не задерживайся, – приговаривала она. – Мы тебе даже пакеты собрали, не забудь. Куртку свою забери, вон она висит.
Я смотрела на свои руки, на обручальное кольцо. Обычное, золотое, тоненькое. Дима сказал тогда, что на широкое нет денег, я и согласилась. Какая разница, главное – любовь.
Сними, – сказал Дима, кивнув на кольцо. – Оно тебе больше не нужно.
Я сняла. Пальцы не слушались, кольцо упало на пол и покатилось под тумбу. Я не стала его поднимать.
Обувайся и иди, – скомандовала свекровь.
Я сунула ноги в тапки. Даже не в сапоги, в домашние тапки. Дима открыл входную дверь, взял мои пакеты и сумку и выставил их на лестничную клетку.
Выходи, – сказал он.
Я вышла. Стояла на холодном кафеле площадки и смотрела на него. На этого чужого человека, с которым прожила десять лет.
Дима, пожалуйста… – прошептала я.
Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок. Потом второй. Потом лязгнула цепочка.
Я стояла и смотрела на дверь. Дверь была старая, обитая коричневым дерматином, мы её вместе когда-то выбирали. Стекло в глазке потемнело. Я постучала. Тишина. Позвонила в звонок. За дверью зашаркали тапки, и раздался голос Нины Петровны:
Иди отсюда, а то участкового вызову. Квартира муниципальная, а ты посторонний человек. Нет у тебя здесь ничего.
Я отошла к лифту. Села прямо на пол, на холодный бетон. Обхватила себя руками. На мне были только старые спортивные штаны и футболка, сверху тонкая ветровка. Тапки промокли от воды, которой мыли полы в подъезде.
Мимо прошёл сосед с пятого этажа, мужик лет сорока, посмотрел на меня, на пакеты, покачал головой и ничего не сказал, пошёл дальше.
Я сидела и не знала, что делать. Денег у меня не было ни копейки. Телефон остался на зарядке на кухне. Документы? Паспорт, наверное, в сумке. Я вцепилась в свою дорожную сумку, развязала её. Сверху лежали какие-то старые футболки Димы, мои вещи были на самом дне. Паспорт был. И всё. Ни ключей, ни денег, ни банковских карт.
И тут меня бросило в жар. Я вспомнила тот день, десять лет назад, когда мы покупали эту квартиру. Дима тогда говорил: давай оформим на меня, так проще, ты прописана, собственник один – меньше мороки с налогами. А я согласилась. Я всегда со всем соглашалась. Но деньги… деньги от продажи моей однушки, которую мне мама оставила, я же их отдала. Все до копейки. Мы же вместе вкладывались, поровну. Полквартиры – мои. Мои!
Я вскочила, снова подбежала к двери, заколотила кулаками.
Дима! – заорала я что есть силы. – Дима, открой! Полквартиры мои! Ты слышишь? Мои!
За дверью залаяла соседская собака, но в нашей квартире было тихо. Они даже не шевельнулись. Просто сидели там, на моей кухне, и пили мой чай.
Я сидела на холодном полу лестничной клетки и не могла пошевелиться. Кулаки всё ещё болели после того, как я колотила в дверь. В квартире было тихо, даже телевизор не работал. Они просто ждали, когда я уйду.
Сколько я так просидела – десять минут или час – я не знаю. В подъезде работало только одно окно на лестничном пролёте, и свет был тусклый, лампочка мигала. Я смотрела на свои тапки. Они были старые, стоптанные, с зайчиками. Домашние. Идти в них по улице – дураков нет.
Мимо прошла женщина из 28-й квартиры, открыла мусоропровод, выкинула пакет и ушла, даже не взглянув на меня. Я была для них просто соседкой, которая сидит на полу. А может, они все знали. Может, весь подъезд знал, что Дима с матерью давно это планировали.
Я попыталась встать, но ноги затекли. С трудом поднялась, опираясь рукой о стену. Подошла к двери, прижалась ухом. Тишина. Тогда я спустилась на один пролёт вниз, там была дверь в квартиру тёти Клавы, пенсионерки из третьего подъезда. Она жила на первом этаже, и у неё всегда горел свет на кухне. Я позвонила.
Дверь открылась не сразу. Сначала зашаркали тапки, потом звякнула цепочка.
Кого там носит в такую рань? – проворчала тётя Клава, приоткрывая дверь.
Увидев меня, она удивилась. Мы с ней никогда особо не общались, только здоровались во дворе. Она всегда косилась на Нину Петровну, но со мной была просто вежливой.
Машка? – она прищурилась. – Ты чего это в тапках? Случилось что?
Тётя Клава, – у меня задрожал голос, – можно у вас телефон позвонить? Меня из дома выгнали, телефон внутри остался.
Она всплеснула руками и сразу открыла дверь шире.
Заходи, заходи, чего на пороге стоять. Господи, что ж это деется?
Я зашла в её прихожую. Пахло старой мебелью, лекарствами и кошками. Тётя Клава жила одна, кошек у неё было три.
Проходи на кухню, я сейчас телефон принесу.
Я прошла на кухню и села на табуретку. Руки тряслись. Тётя Клава принесла старенький кнопочный телефон.
Звони, милая. Держи.
Я набрала номер Ирки. Подруга детства, мы с ней вместе в школе учились, потом она вышла замуж и жила в соседнем районе. Виделись редко, но никогда не теряли связь. Ирка была единственная, кто меня всегда предупреждал: не верь этому Диме, он тебя использует.
Трубку взяли почти сразу.
Алло? – сонный Иркин голос.
Ир, это я. Маша.
Машка? Ты чего так рано? Суббота же. – она зевнула.
Ир, меня выгнали. Дима выгнал.
Что? – сон как рукой сняло. – Как выгнал? Куда выгнал? Ты где?
Я в подъезде, у тёти Клавы. У него дома. В тапках, без телефона, без денег.
Я сейчас приеду! Диктуй адрес.
Я продиктовала. Тётя Клава стояла рядом, качала головой.
Стервецы, – бормотала она. – Я же видела, как эта Нина к тебе относится. И сынок её – ни кожи ни рожи. А ты, Машка, хорошая девка, работящая. Не переживай, дочка, всё наладится.
Она налила мне чаю и сунула в руки бутерброд с сыром. Я не хотела есть, но заставила себя. Нужно было держаться.
Ирка примчалась через сорок минут. У неё была старенькая машина, она оставила её у подъезда и влетела в квартиру тёти Клавы, как ураган.
Машка! – она обняла меня. – Господи, руки ледяные. Идём, идём ко мне. Тётя Клава, спасибо вам огромное.
Да что вы, что вы, – замахала та руками. – Вы главное, держитесь, Машенька. Если что – я свидетель. Я всё видела.
Мы вышли во двор, сели в машину. Я только сейчас заметила, что на мне всё ещё тапки.
Ир, я без документов, – вспомнила я. – Паспорт в сумке, но сумку я забрала. Там всё.
Слава богу, хоть это. Поехали.
У Ирки была однокомнатная квартира в хрущёвке, но чистая, уютная. Она усадила меня на диван, укрыла пледом, сунула в руки горячий чай.
Рассказывай всё по порядку.
Я рассказала. Про утро, про сырники, про то, как свекровь сидела и улыбалась, про слова Димы, про два пакета.
Ирка слушала и качала головой.
Я же тебе говорила, – вздохнула она. – Я же тебе сто раз говорила: оформи дарственную или меняйте квартиру. А ты: любовь, любовь. Вот тебе и любовь.
Я заплакала. Ирка обняла меня и дала выплакаться. А потом вдруг отстранилась и посмотрела мне в глаза.
Слушай, – сказала она. – А квартира? Она же его, да? Собственность?
Я кивнула. И тут вдруг в голове что-то щёлкнуло. Та самая мысль, которая мелькнула на лестнице, но я отогнала её. А сейчас она вернулась и стукнула наотмашь.
Подожди, – сказала я. – Какая к чёрту дарственная? Ты помнишь, откуда у Димы эта квартира?
Ирка нахмурилась. Ну, от бабушки вроде. Он всегда так говорил.
Я вскочила с дивана. Нет! Бабушка умерла, когда мы уже год жили вместе. Мы жили в её старой хрущёвке, в однокомнатной. А эту двушку мы через год купили! Я помню, как сейчас. Я же деньги со своей проданной однушки вложила. Моя мама мне квартиру оставила, однушку в центре. Я её продала и Диме отдала, чтобы долю в ипотеку добавить, чтобы нам хватило на двушку. И мы купили эту. Без ипотеки, сразу за наличные.
Ирка вытаращила глаза. В смысле? Ты же сама всегда говорила, что это его жильё. Что ты у него живёшь.
А я и сама так думала! – я схватилась за голову. – Он сказал тогда: давай всё оформим на меня, так проще, ты прописана временно, собственник один – меньше мороки с налогами и с документами. А я поверила. Я юрист хренов! Я же не проверяла, я просто согласилась. Мы же муж и жена, какие могут быть вопросы? Я и не думала, что когда-нибудь придётся делить.
Ирка присвистнула. А деньги? Ты ему наличными отдавала?
Наличными. Я квартиру продала, получила деньги, и мы вместе пошли в банк, клали на его счёт. Он сказал, что так удобнее, потому что у него там зарплатная карта, и он будет сразу переводить продавцу. А я доверилась.
Ирка вздохнула. Машка, Машка. Дура ты, прости господи. Какие-нибудь документы у тебя сохранились? Договор купли-продажи твоей квартиры? Чеки? Расписки?
Я задумалась. Договор купли-продажи маминой квартиры у меня точно был. Я его в папку с документами положила. И свидетельство о смерти мамы, и договор. Но папка осталась в квартире. Там, где я больше не живу.
Значит, надо туда попасть, – сказала Ирка. – И забрать всё. Пока они не сожгли.
Как я попаду? Меня не пустят.
Подождём. Они же не будут сидеть там вечно. Уйдут куда-нибудь. А пока давай думать, что делать дальше.
Я села обратно на диван и уставилась в одну точку. Мысль о том, что половина квартиры моя, не отпускала. Но как доказать? Слова – не доказательство.
Ир, – спросила я, – а если я в суд подам? Есть же свидетели? Ты, например? Я же тебе рассказывала тогда, что мы покупаем квартиру. И соседи, может, кто-то знает?
Соседи… – задумалась Ирка. – Соседи, конечно, могут что-то слышать. Но вряд ли они полезут. А ты вспомни, кто-нибудь конкретный мог знать про деньги? Может, риелтор? Продавец?
Продавец – чужая тётка, я её даже не помню. Риелтора нанимал Дима. Да и было это десять лет назад.
Ирка налила ещё чаю. Ладно, не паникуй. Завтра поедешь, попробуешь забрать документы. А сегодня спи. Утро вечера мудренее.
Я легла на диван, но уснуть не могла. Смотрела в потолок и прокручивала в голове утро. Сырники, усмешка Димы, злорадство свекрови. И вдруг вспомнила одну деталь. Бабушка, от которой Диме досталась та самая однокомнатная хрущёвка, была его родная бабушка по отцу. Но однокомнатную мы продали, когда покупали двушку. Значит, деньги от продажи той хрущёвки тоже пошли в общий котёл. А оформлено всё было на Диму. Но если я вложила свои, то это совместно нажитое имущество, несмотря на то, что записано на него. Так? Так.
Я повернулась на бок и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И я буду бороться.
Утром я проснулась от того, что Ирка гремела на кухне посудой. В окно светило солнце, и на минуту мне показалось, что ничего не случилось. Что я дома, в своей постели, и Дима сейчас придёт пить кофе. А потом память включилась, и я села на диване, обхватив голову руками.
Проснулась? – Ирка заглянула в комнату. – Иди завтракать. Тебе силы нужны.
Я прошла на кухню. Ирка уже накрыла стол: яичница, тосты, кофе. Я смотрела на еду и не могла заставить себя съесть ни кусочка.
Надо ехать, – сказала я. – За документами. Пока они не выкинули мою папку.
Поехали, – кивнула Ирка. – Я с тобой. Одна не суйся.
Мы оделись. Я надела Иркины джинсы и свитер, свои вещи были в пакетах, но я даже не разбирала их. Ирка села за руль, и мы поехали в тот район, где я прожила десять лет.
Всю дорогу я молчала и смотрела в окно. Вот магазин, где мы покупали продукты. Вот остановка, где я каждый день ждала автобус на работу. Вот скамейка, где мы с Димой сидели в первый год знакомства. Всё чужое.
Ирка припарковалась у соседнего дома, чтобы машину не заметили.
Я с тобой? – спросила она.
Нет, – ответила я. – Я сама. Ты посиди здесь. Если что – звони.
Я вышла из машины и пошла к подъезду. Сердце колотилось где-то в горле. Открыла дверь, вошла. На лестнице было тихо. Поднялась на свой этаж. Дверь в квартиру была закрыта. Я позвонила.
Долго никто не открывал. Я уже хотела уходить, когда за дверью послышались шаги. Дверь распахнулась, и я увидела незнакомую девушку. Молодую, красивую, с длинными светлыми волосами. На ней был мой халат. Тот самый, шёлковый, который я купила себе на юбилей. Дорогой, красивый, я его берегла для особых случаев.
Вы к кому? – спросила девушка нагло, с ноткой превосходства.
Я смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. Мой халат. Моя прихожая. Моя жизнь.
Я к Диме, – выдавила я наконец. – Я его жена.
Девушка усмехнулась и крикнула вглубь квартиры:
Дим, к тебе пришли!
Из кухни вышел Дима. В домашних штанах и майке, с чашкой кофе в руке. Увидел меня и поморщился, как от зубной боли.
Света, иди, я сам разберусь, – сказал он.
Девушка фыркнула, развернулась и ушла в комнату. Дима вышел на лестничную клетку, прикрыв за собой дверь.
Ты чего припёрлась? – спросил он грубо. – Я же тебе русским языком сказал – всё.
Дима, – я старалась говорить спокойно, хотя руки дрожали. – Мне нужно забрать свои документы. Папка с бумагами, она в шкафу в комнате.
Какие документы? – он прищурился. – Нет здесь твоих документов. Всё, что твоё, я тебе отдал. Вон пакеты стоят.
Там папка, – повторила я. – С мамиными бумагами. С договором на квартиру. Ты не мог её выкинуть.
А, – он усмехнулся. – Это та, где про твою однушку? Ну да, есть такая. Только я тебе её не отдам. Она теперь моя. Ты же мне деньги подарила, забыла? Мы ж муж и жена были. Подарок.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
Подарок? – переспросила я. – Дима, это были деньги на квартиру. Половина стоимости. Мы вместе покупали эту двушку, вместе!
Расписка есть? – он наклонил голову и смотрел на меня с насмешкой. – Договор какой-нибудь? Нет. А я ничего не помню. Ты мне подарила деньги, я их потратил на наши общие нужды. Всё.
Отдай документы, – сказала я тихо. – Они чужие тебе. Там мамино свидетельство, там память.
Мама твоя умерла, – отрезал он. – И документы тебе ни к чему. Иди, Маша, не позорься. На тебя без смеха смотреть нельзя. В Иркиных обносках припёрлась.
Он развернулся и зашёл в квартиру. Дверь захлопнулась перед моим носом.
Я стояла и смотрела на обитую коричневым дерматином дверь. Ту самую, которую мы выбирали вместе. И вдруг меня прорвало. Я заколотила кулаками по двери.
Дима! – закричала я. – Отдай мои документы! Ты не имеешь права! Это моё!
Дверь не открывалась. Зато открылась дверь соседняя, 25-я квартира. Оттуда выглянул мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в очках. Я его знала – дядя Саша, сосед снизу, он жил один, работал на заводе, мы с ним иногда сталкивались в лифте.
Маша, – позвал он негромко. – Идите сюда.
Я перестала стучать и обернулась. Дядя Саша поманил меня рукой.
Зайдите, – сказал он. – Не стойте тут. Всё равно не откроют.
Я послушно зашла в его прихожую. У него было чисто, пахло табаком и чем-то домашним.
Присаживайтесь, – он указал на табуретку. – Я всё слышал. И вчера слышал, как вы на лестнице сидели. И сегодня.
Я села и разрыдалась. Просто закрыла лицо руками и завыла в голос. Дядя Саша стоял рядом, не зная, что делать, потом положил руку мне на плечо.
Тише, тише, – сказал он. – Не плачьте. Я вам помочь хочу.
Я подняла на него глаза.
Чем вы можете помочь? – всхлипнула я. – У меня ничего нет. Документов нет. Денег нет. Квартиры нет.
А вот это вы зря, – сказал он серьёзно. – Квартира у вас есть. Вернее, половина квартиры. Я точно знаю.
Я перестала плакать.
Откуда вы знаете?
Дядя Саша вздохнул, снял очки и протёр их.
Я в том подъезде живу двадцать лет, – начал он. – Вашу историю знаю с самого начала. Когда вы только въехали, я ещё у лифта курил, в форточку. А окна у вас тонкие, слышно всё. Сидели вы с Димкой на кухне, обсуждали, как квартиру покупать. И ты ему тогда сказала: я свои полмиллиона вкладываю, ты свои от бабкиной однушки, давай оформлять. А он тебе: давай на меня, так проще. И ты согласилась.
Я смотрела на него и боялась дышать.
Вы это слышали? – прошептала я.
Своими ушами, – кивнул он. – Я ещё тогда подумал: зря девка доверяется. Но кто ж я такой, чтоб лезть. А вчера, как ты на лестнице сидела, я всё понял. Решил, если придешь – скажу.
Я вскочила и бросилась ему на шею. Дядя Саша смутился, отстранился.
Тише, тише, – забормотал он. – Вы это… в суд идите. Я подтвержу. Пусть они хоть треснут. Я всё расскажу, как было.
Я вытерла слёзы. Мысль о суде, которая вчера казалась призрачной, вдруг стала реальной. У меня есть свидетель.
Дядя Саша, – сказала я. – Спасибо вам огромное. Вы даже не представляете, что вы для меня сделали.
Идите, – он махнул рукой. – Ищите адвоката. И документы свои ищите. Они у вас в квартире, значит, должны быть. Попробуйте ещё раз прийти, когда их дома не будет.
Я вышла от него и побежала к машине. Ирка увидела меня и сразу открыла дверь.
Ну что? – спросила она. – Забрала?
Я села и уставилась в одну точку.
Ир, – сказала я. – У меня есть свидетель. Сосед снизу. Он слышал, как мы с Димой договаривались. Он подтвердит, что я вкладывала деньги.
Ирка ахнула.
Да ладно! – воскликнула она. – Машка, это шанс!
Адвокат нужен, – сказала я. – Настоящий. Который по жилищным делам.
Поехали, – Ирка завела мотор. – У меня знакомая есть, она в юридической консультации работает. Проконсультирует хоть.
Мы поехали через весь город. Я смотрела в окно и думала. Думала о том, как десять лет верила человеку, а он выбросил меня, как старую тряпку. Думала о своей маме, которая всегда говорила: дочка, будь осторожна, не доверяй никому, даже мужу. И о том, что я её не послушала.
Юрист, к которой мы приехали, была женщина лет сорока, строгая, в очках. Звали её Елена Сергеевна. Она выслушала меня, задала несколько вопросов, покачала головой.
Ситуация сложная, – сказала она. – Но не безнадёжная. Если есть свидетель, который слышал, как обсуждалось вложение ваших личных средств, это весомый аргумент. Плюс, если вы сможете доказать факт продажи вашей квартиры и перевод денег – выписки со счетов, договор купли-продажи. Эти документы нужно восстановить.
Их у меня нет, – сказала я. – Они остались в той квартире. Муж не отдаёт.
Елена Сергеевна задумалась.
Значит, так, – сказала она. – Пишите заявление в полицию. О том, что вам препятствуют в доступе к личным вещам и документам. С временной пропиской вы имеете право находиться в квартире. Участковый обязан вас сопроводить и обеспечить доступ.
Я кивнула. Голова кружилась от информации.
Но это ещё не всё, – продолжила юрист. – Вам нужно подавать иск о признании квартиры совместно нажитым имуществом и разделе долей. Готовьтесь, это долго. Но шансы есть.
Сколько это стоит? – спросила я.
Она назвала сумму. У меня таких денег не было.
Я заплачу, – сказала Ирка. – Не смотри на меня так, Машка. Это же моя крестница. И потом, ты бы мне помогла, я знаю.
Я обняла её. Слёзы снова подступили к глазам, но теперь это были другие слёзы.
Мы вышли из консультации, сели в машину. Ирка повернулась ко мне.
Ну что, едем к участковому? – спросила она.
Едем, – ответила я.
Участковый оказался молодым парнем, лейтенантом. Выслушал меня, проверил паспорт, прописку, пожал плечами.
Ваше право, – сказал он. – Прописка временная, но действующая. Вы имеете право пользоваться жильём. Поехали, разберёмся.
Мы приехали обратно в тот самый двор. Я снова стояла перед дверью, но теперь рядом был участковый. Он позвонил.
Открыл Дима. Увидел меня с полицейским и побледнел.
В чём дело? – спросил он.
Гражданин, – сказал участковый. – Ваша супруга имеет право забрать личные вещи и документы. Пропустите.
Дима молча отошёл в сторону. Я вошла в прихожую. Из комнаты выглянула Света, всё в том же моём халате. Свекровь сидела на кухне и пила чай. Увидев меня, она зло прищурилась.
Я прошла в комнату, открыла шкаф. Папка была на месте. Я схватила её и прижала к груди. Там были мамины документы, договор, чеки, всё. Всё, что могло мне помочь.
Я вышла в прихожую. Дима стоял, сжав кулаки, но при участковом ничего не сказал. Свекровь выскочила из кухни.
А ну положь! – закричала она. – Это наше! Ты ничего не докажешь!
Я посмотрела ей в глаза.
Посмотрим, Нина Петровна, – сказала я. – До суда посмотрим.
Мы вышли из подъезда, и я всё ещё прижимала папку к груди, как самую большую ценность в мире. Ирка ждала в машине, увидела меня и сразу выскочила.
Забрала? – крикнула она ещё издалека.
Забрала, – ответила я и помахала папкой.
Мы сели в машину, я открыла папку и начала перебирать документы. Дрожащими руками листала пожелтевшие бумаги. Договор купли-продажи маминой квартиры. Свидетельство о смерти. Моё свидетельство о рождении. Старые квитанции. И вдруг – чек. Магазин одежды, покупка норковой шубы, пять лет назад. Сумма была приличная, я тогда полгода копила, чтобы сделать свекрови подарок на юбилей. Чек лежал в отдельном кармашке, я даже забыла, что он там.
Ирка, смотри, – показала я. – Шуба. Та самая, которую я Нине Петровне подарила. Чек сохранился.
Ирка присвистнула.
Ну, теперь точно можно идти войной, – сказала она. – Поехали к Елене Сергеевне, показывать всё это.
Мы снова поехали к юристу. Елена Сергеевна внимательно изучила документы, разложила их на столе, что-то помечала в блокноте.
Хорошо, – сказала она наконец. – Договор купли-продажи вашей квартиры – это главное. Он подтверждает, что у вас были деньги от продажи недвижимости. Теперь нужно доказать, что эти деньги пошли на покупку той квартиры, где вы жили.
Как доказать? – спросила я.
Нужно поднять архив, – ответила юрист. – Запросить в банке выписки по счетам мужа за тот период. Если вы клали деньги на его счёт, это должно отразиться. Плюс свидетельские показания. Сосед снизу – это хорошо. Но чем больше свидетелей, тем лучше.
Я вздохнула. Десять лет прошло, кто же всё это помнит.
Елена Сергеевна посмотрела на меня поверх очков.
Вы сейчас где живёте?
У подруги, – ответила я. – На диване.
Это временно. Я советую вам вернуться в квартиру. Подать заявление участковому, что вас выгнали, и потребовать вселить обратно. По закону, пока вы прописаны, вы имеете право жить там.
Я представила, как буду жить в одной квартире с Димой, его матерью и этой Светой в моём халате, и меня передёрнуло.
Я не могу, – сказала я. – Они меня сожрут.
Можете, – твёрдо сказала Елена Сергеевна. – И должны. Если вы не будете там жить, они смогут сказать в суде, что вы добровольно отказались от прав на жилплощадь. И потом, так вы сможете контролировать, что происходит с документами. А они наверняка попытаются что-то переоформить.
Ирка сидела рядом и молчала, но я видела, что она согласна с юристом.
Я подумаю, – сказала я.
Думайте быстро, – ответила Елена Сергеевна. – Время работает против вас.
Мы вышли от неё, и я поняла, что выхода нет. Ирка, конечно, не выгонит, но и сидеть у неё на шее вечно я не могу. Да и потом – права она. Если я не вернусь, они всё там приберут к рукам.
Ир, – сказала я. – Отвези меня обратно.
Ты уверена? – спросила она.
Нет. Но надо.
Мы снова подъехали к моему бывшему дому. Я взяла папку с документами и вышла из машины.
Если что – звони сразу, – сказала Ирка. – Я приеду через пять минут.
Я кивнула и пошла к подъезду. Ноги были ватными. Я позвонила в домофон, долго никто не отвечал, потом раздался голос Нины Петровны:
Кто там?
Откройте, – сказала я. – Это Маша. Я буду здесь жить.
В трубке повисла тишина, потом раздались гудки. Я нажала кнопку вызова снова. Тишина. Я нажала третий раз. Наконец дверь щёлкнула, и я вошла.
Поднялась на лифте на свой этаж. Дверь в квартиру была открыта. На пороге стояла Нина Петровна, подбоченясь.
Ты чего припёрлась? – зашипела она. – Мы тебя не звали.
У меня есть прописка, – ответила я, стараясь говорить твёрдо. – Я имею право здесь жить. Участковый подтвердит.
Из комнаты вышел Дима. За ним выглядывала Света, всё в том же халате.
Мать, отойди, – сказал Дима. – Пусть заходит. Раз такая умная.
Я вошла в прихожую. Всё было по-прежнему, но теперь казалось чужим. Мои тапки с зайчиками валялись в углу, я их вчера оставила. Я сняла Иркины кроссовки и надела свои тапки.
Где я буду спать? – спросила я.
Дима усмехнулся.
В коридоре. Раскладушку поставишь. Комнаты заняты.
Я прошла на кухню. Там сидела Света, красила ногти и даже не повернулась в мою сторону. На столе стояла моя чашка, та самая, с сердечками. Из неё пила Света.
Это моя чашка, – сказала я.
Света подняла на меня глаза.
Теперь моя, – ответила она. – И халат мой. И муж твой – мой. Так что иди, не отсвечивай.
У меня внутри всё закипело. Я схватила чашку со стола, вылила остатки чая в раковину и поставила в шкаф.
Ещё раз возьмёшь мои вещи – пожалеешь, – сказала я.
Света вскочила, чуть не опрокинув стул.
Ты кто такая, чтобы мне указывать? – закричала она. – Дима!
В кухню вбежал Дима.
Что за шум?
Она меня трогает! – заверещала Света.
Я её не трогала, – ответила я. – Я просто забрала свою чашку.
Дима посмотрел на меня, потом на Свету, потом на чашку в шкафу.
Света, успокойся, – сказал он. – Маша, иди в коридор и не лезь.
Я вышла из кухни. В прихожей стояла раскладушка, старая, пыльная, с продавленным матрасом. Рядом лежала моя сумка и пакеты, которые они вчера собрали. Я разобрала вещи, постелила постель и села на край. Из кухни доносились голоса. Света кричала на Диму, Дима что-то ей объяснял, Нина Петровна поддакивала. Знакомая музыка.
Я сидела и смотрела на дверь в комнату, где мы с Димой жили десять лет. Теперь там спала чужая женщина. Странно, но мне не было больно. Было пусто и гадко.
Вечером они ужинали на кухне, я сидела в коридоре и ела бутерброд, который взяла с собой. Никто меня не позвал. Потом пришёл дядя Саша, сосед снизу, принёс мне тарелку супа.
Держи, – сказал он тихо. – Я сварганил. Ешь, не обращай на них внимания.
Спасибо, – прошептала я.
Он ушёл, а я ела суп и смотрела в стену. На кухне смеялись. Света рассказывала анекдоты. Дима громко хохотал. Нина Петровна что-то поддакивала. Я была для них пустым местом.
Ночью я лежала на раскладушке и не могла уснуть. В комнате, где спала Света, было тихо. Дима, наверное, спал там же. Я смотрела в потолок и думала о том, как дожить до суда. Как не сломаться раньше времени.
Утром я проснулась от того, что кто-то ходил по кухне. Я встала, умылась в ванной и пошла на кухню. Там сидела Нина Петровна и пила чай. Увидев меня, она скривилась.
Чайник там, – кивнула она. – Не занимай долго плиту.
Я налила себе чай, села за стол. Нина Петровна молчала, но я чувствовала её взгляд.
Слушай, Маша, – начала она вдруг. – Может, договоримся? Зачем тебе эти суды, нервы? Мы тебе заплатим. Уходи по-хорошему.
Сколько? – спросила я.
Двести тысяч.
Я усмехнулась.
Нина Петровна, половина квартиры стоит миллиона три. Вы серьёзно?
Она всплеснула руками.
Да откуда у нас такие деньги? Мы люди бедные. Дима работает, Света пока нигде не работает, я на пенсии. А ты молодая, заработаешь.
Я посмотрела на неё. Она сидела передо мной в кофте, которую я ей купила, и предлагала мне двести тысяч за десять лет жизни.
Нет, – сказала я. – Я буду судиться.
Она зло прищурилась.
Ну и дура. Проиграешь – вообще ничего не получишь.
Посмотрим, – ответила я и допила чай.
В этот момент из комнаты вышла Света. Она была в моём халате, но теперь на плечи был накинут ещё и мой же шерстяной платок.
Доброе утро, – пропела она. – Маш, а где твоя норковая шуба? Которая в шкафу висит? Дима сказал, что ты её мне обещала подарить.
Я чуть не поперхнулась чаем.
Что? – переспросила я.
Ну, шуба. Норковая, длинная. Она мне очень идёт, я вчера мерила. Дима сказал, что ты всё равно её не носишь, так что пусть мне достанется.
Я встала из-за стола.
Эта шуба, – сказала я медленно, – принадлежит Нине Петровне. Я ей её подарила. И она стоит в шкафу. И трогать её ты не имеешь права.
Света надула губы.
Нина Петровна, – капризно протянула она, – ну скажите ей. Вы же всё равно такую не носите, старая уже. А мне молодая, красивая, в самый раз.
Нина Петровна побагровела.
Это моя шуба! – закричала она. – И не смей меня старой называть! Дима! А ну иди сюда!
Из комнаты вышел Дима, заспанный, в трусах и майке.
Что опять?
Он посмотрел на мать, на Свету, на меня.
Света шубу мою хочет забрать! – заверещала Нина Петровна. – Скажи ей!
Дима вздохнул.
Мам, ну чего ты кричишь? Шуба висит, никто её не заберёт. Света, иди оденься нормально.
Но Света не унималась.
Ты обещал! – закричала она. – Ты сказал, что я получу эту квартиру и всё, что в ней! А она ещё здесь торчит, эта твоя бывшая, и командовать пытается!
Я стояла и смотрела на этот спектакль. Трое людей, которые ещё вчера были единым фронтом против меня, сегодня грызлись между собой из-за шубы. Это было почти смешно.
Дима, – сказала я тихо, но он услышал. – Скажи Свете правду. Шуба не твоя и не её. Шуба моя. Я её покупала. Чек у меня есть. Так что пусть снимет и повесит обратно.
Все замерли. Света посмотрела на Диму. Дима побледнел.
Врёшь, – сказал он. – Нет у тебя никакого чека.
Есть, – ответила я. – В папке с документами. Которую я вчера забрала.
Нина Петровна вдруг замолчала и уставилась на меня с ненавистью. Света поняла, что шуба уплывает, и разревелась. Дима стоял, сжимая кулаки.
Ты пожалеешь, – прошипел он.
Я взяла свою кружку и пошла в коридор. Мне нужно было собраться с мыслями. Сегодня я должна была писать заявление в суд. А эти трое пусть грызутся дальше.
Прошла неделя. Я жила в коридоре на раскладушке, как приживалка. Дима со Светой занимали спальню, Нина Петровна – бывшую нашу с Димой комнату, которую мы когда-то называли гостевой. Я спала у входной двери, просыпалась от каждого шороха, от звука лифта, от шагов соседей.
За эту неделю я подала иск в суд. Елена Сергеевна помогла составить заявление, собрать копии документов, заверить их у нотариуса. Ирка дала деньги на нотариуса, на госпошлину, на адвоката. Я обещала вернуть всё до копейки, как только получу свою долю.
В квартире обстановка накалилась до предела. Света ходила злая, потому что шубу ей так и не отдали. Нина Петровна запирала шкаф на ключ и носила его с собой в кармане халата. Дима пропадал на работе допоздна, а когда приходил – закрывался в комнате со Светой и не выходил до утра.
Я старалась не попадаться им на глаза. Уходила рано утром, возвращалась поздно вечером. Искала любую подработку, потому что Ирка не могла кормить меня вечно. Нашла временную работу в магазине одежды продавцом – спасибо опыту, я когда-то в торговле работала. Платформа была маленькая, но на жизнь хватало.
В пятницу вечером я вернулась с работы уставшая, мечтала только упасть на свою раскладушку и уснуть. В квартире горел свет, из кухни доносились голоса. Я разулась, повесила куртку и вдруг услышала своё имя.
Света говорила громко, не стесняясь:
Дим, ну сколько это будет продолжаться? Она тут торчит, на нервы действует. Сделай что-нибудь.
А что я сделаю? – голос Димы звучал раздражённо. – У неё прописка, участковый на её стороне. Не выкинешь же.
А ты попробуй, – вмешалась Нина Петровна. – Поговори с ней по-мужски. Припугни. Может, сама уйдёт.
Я замерла в прихожей, боясь дышать.
Она же в суд подала, – сказал Дима. – Если я её трону, мне же хуже будет.
А ты не тронь, – зашипела свекровь. – Ты просто намекни. Скажи, что квартиру продаёшь и её долю не отдашь. Что ей тут ловить нечего. Молодая, дура, поверит.
Света засмеялась.
Дура она и есть. Десять лет с тобой жила и ничего не поняла.
Я сжала кулаки. Нет, я не дура. И они об этом пожалеют.
Я шагнула на кухню. Они сидели за столом, пили чай. Света смотрела в телефон, Дима курил в форточку, Нина Петровна резала торт. Увидев меня, все замолчали.
Добрый вечер, – сказала я спокойно. – Я всё слышала.
Нина Петровна поперхнулась чаем, Света подняла голову, Дима медленно обернулся.
Подслушивать нехорошо, – выдавил он.
А угрожать нехорошо, – ответила я. – Но вы же не стесняетесь. Так что давайте сразу расставим точки над и. Суд будет. Я выиграю. И тогда вы ответите за всё.
Дима встал, отшвырнул стул.
Слушай сюда, – процедил он, приближаясь. – Ты ничего не выиграешь. Свидетелей у тебя нет, денег нет, адвокат – шарлатанка. Ты просто баба, которую никто не пожалеет. Убирайся по-хорошему, пока я добрый.
Я смотрела ему в глаза и не отводила взгляд. Десять лет я боялась этого человека. Десять лет я молчала, терпела, проглатывала обиды. Но сейчас во мне что-то перевернулось.
Дима, – сказала я тихо. – Ты меня не напугаешь. Я знаю, что ты украл мои деньги. Я знаю, что ты использовал меня десять лет. И я докажу это в суде.
Он замахнулся. Я даже не моргнула. Рука застыла в воздухе, и вдруг из коридора раздался голос:
Руки убрал.
Мы обернулись. В дверях кухни стоял дядя Саша. Сосед снизу. Он был в куртке, видимо, только что поднялся.
Вы кто такой? – рявкнул Дима.
Я свидетель, – спокойно ответил дядя Саша. – Я всё видел и слышал. И в суде расскажу, как ты на Машу руку поднял. А ну, вышел отсюда.
Дима опешил. Он не ожидал, что кто-то вступится за меня. Он отступил на шаг.
Это моя квартира, – прошипел он. – Я здесь хозяин.
Пока нет, – сказала я. – Пока суд не решит.
Я развернулась и вышла из кухни. Дядя Саша пошёл за мной.
Вы как здесь оказались? – спросила я, когда мы вышли на лестничную клетку.
Да я к вам шёл, – ответил он. – Хотел предупредить. У меня для вас новости.
Какие?
Он оглянулся, понизил голос.
Я сегодня днём во дворе сидел, курил. Видел, как эта Света с каким-то мужиком разговаривала. Незнакомый, на машине приезжал. Они долго беседовали, а потом она ему что-то из рук в руки передала. Бумаги какие-то.
У меня похолодело внутри.
Бумаги? Вы уверены?
Уверен. Я ещё подумал: странно, что она с посторонними якшается. А потом она в подъезд зашла, а он уехал.
Я попросила дядю Сашу подождать, а сама вернулась в квартиру. Прошла в свою бывшую комнату, где теперь жила Света. Дверь была приоткрыта. Я толкнула её и замерла.
Света сидела на кровати и перебирала какие-то бумаги. Увидев меня, она вздрогнула и быстро спрятала их под подушку.
Ты чего врываешься? – закричала она.
Я подошла к кровати, отодвинула её в сторону и вытащила из-под подушки папку. Там были документы. Договор купли-продажи нашей квартиры. Свидетельство о собственности на имя Димы. И какой-то новый договор, который я видела впервые.
Ты что творишь? – завизжала Света. – Отдай!
Но я уже читала. Это был предварительный договор купли-продажи. Дима продавал квартиру. Какому-то мужчине. За три миллиона. Цена была смешная, квартира стоила дороже. Но суть была не в цене. Суть была в том, что они пытались продать квартиру до суда. Спрятать деньги. Оставить меня ни с чем.
Где Дима? – спросила я.
Света молчала, сжимая губы.
Я выбежала в коридор. Дима стоял у входной двери, курил в прихожей. Увидел папку в моих руках и побледнел.
Что это? – спросила я, размахивая бумагами.
Он бросил сигарету и шагнул ко мне.
Отдай.
Не отдам. Ты квартиру продаёшь? Пока идёт суд? Ты с ума сошёл?
Это моя квартира, – заорал он. – Я имею право!
Не имеешь! – закричала я. – Пока суд не прошёл, ты не имеешь права ничего продавать! Это арестуют!
Я выбежала на лестничную клетку. Дима рванул за мной, но дядя Саша встал у него на пути.
Стоять, – сказал он жёстко. – Не тронь.
Я побежала вниз по лестнице, на ходу набирая Елену Сергеевну. Трубку взяли не сразу, потом она ответила:
Маша, что случилось?
Они продают квартиру, – выпалила я. – У меня в руках предварительный договор. Света встречалась с каким-то мужиком, передала ему бумаги.
Елена Сергеевна заговорила быстро и чётко:
Срочно подавайте заявление об обеспечении иска. Наложите запрет на регистрационные действия. Бегите в суд, я сейчас приеду, помогу.
Я выбежала на улицу. Ноги несли меня к остановке. Сзади хлопнула дверь подъезда, я обернулась – Дима бежал за мной.
Маша, стой! – кричал он.
Я побежала быстрее. Вскочила в подошедший автобус, дверь закрылась перед самым его носом. Я смотрела в окно на его перекошенное лицо и не верила, что этот человек когда-то был моим мужем.
В суде Елена Сергеевна уже ждала меня. Мы написали заявление, приложили копию предварительного договора, который я успела сфотографировать на телефон. Судья принял решение – наложить арест на квартиру до окончания разбирательства. Никаких продаж, никаких сделок.
Когда я вышла из здания суда, на улице уже стемнело. Я села на скамейку и заплакала. От усталости, от нервов, от всего сразу. Но сквозь слёзы я улыбалась. Сегодня я выиграла маленькую битву.
Я вернулась в квартиру поздно ночью. Дверь мне открыла Нина Петровна. Она выглядела растерянной и злой одновременно.
Явилась, – прошипела она. – Из-за тебя теперь квартиру не продать. Дима сам не свой ходит, Света рыдает.
Я прошла мимо неё, не сказав ни слова. В коридоре на моей раскладушке сидел дядя Саша. Он ждал меня.
Ну как? – спросил он.
Я улыбнулась и показала большой палец.
Арест наложили. Никуда они не денутся.
Дядя Саша облегчённо выдохнул.
Слава богу. А то я уж думал, всё пропало.
В этот момент из кухни выскочила Света. Она была без моего халата, в каком-то спортивном костюме, злая, растрёпанная.
Ты! – закричала она, увидев меня. – Из-за тебя Дима теперь на меня орёт! Говорит, я виновата, что с мужиком тем встретилась! А я для него старалась, квартиру хотела быстрее продать, чтобы с тобой не жить!
Я посмотрела на неё. Молодая, красивая, глупая. Попала в ту же ловушку, что и я когда-то. Только не понимает этого.
Света, – сказала я устало. – Ты бы лучше подумала, что дальше делать. Дима и тебя выбросит, как только ты ему надоешь.
Она замерла, потом скривилась.
Меня не выбросит. Я не такая, как ты. Я себя уважаю.
Я усмехнулась и пошла на свою раскладушку. Завтра будет новый день. И новый бой.
Прошёл месяц. Самый длинный месяц в моей жизни. Я жила в коридоре на раскладушке, ходила на работу в магазин, по вечерам встречалась с Еленой Сергеевной, готовилась к суду. Ирка поддерживала как могла, дядя Саша иногда заходил, приносил еду, сидел на кухне, пил чай и рассказывал, что происходит в подъезде.
А происходило многое. Дима со Светой ругались каждый день. Я слышала это через тонкие стены. Света кричала, что он обещал ей золотые горы, а вместо этого она живёт в одной квартире с бывшей женой и свекровью-стервой. Дима орал, что она сама виновата, что провалила сделку с продажей. Нина Петровна подливала масла в огонь, обвиняя Свету в том, что та охотится за её шубой.
Я старалась не вмешиваться. Жила своей жизнью, копила деньги, чтобы отдать Ирке долг, и ждала суда.
Наконец настал день заседания. Я надела единственное приличное платье, которое у меня осталось, – Ирка дала своё. Елена Сергеевна встретила меня у здания суда, мы зашли вместе.
В зале было много народу. Дима сидел с адвокатом, молодым парнем, который нервно листал бумаги. Света пришла для моральной поддержки, уселась в первом ряду и сверлила меня взглядом. Нина Петровна тоже была здесь, сидела с каменным лицом. Ирка приехала, дядя Саша пришёл как свидетель.
Судья – женщина лет пятидесяти, строгая, в очках – начала заседание. Елена Сергеевна изложила суть дела: я вложила личные средства в покупку квартиры, деньги от продажи моей наследственной однушки были переданы мужу для приобретения жилья, квартира оформлена на него, но фактически является совместно нажитым имуществом.
Адвокат Димы вскочил и заявил, что никаких доказательств нет, что я просто хочу отобрать у бедного мужа единственное жильё, что деньги я могла потратить на что угодно, а свидетельские показания соседа – это ерунда.
Тогда вызвали дядю Сашу. Он подошёл к трибуне, присягнул говорить правду и начал рассказывать.
Десять лет назад, – сказал он спокойно, – я жил в этом же доме. Окна у нас тонкие, стены тоже. Я курил на лестничной клетке и слышал разговор истицы с ответчиком. Они сидели на кухне, обсуждали покупку квартиры. Мария сказала, что вкладывает свои полмиллиона от продажи маминой квартиры. Дмитрий сказал, что оформят всё на него, потому что так проще. Я это слышал своими ушами.
Адвокат Димы попытался его запутать, спросил, откуда он помнит такие детали через десять лет. Дядя Саша усмехнулся.
А вы попробуйте забыть, когда у вас в доме такие разговоры идут. Я ещё тогда подумал: зря девка доверяется. Но кто я такой, чтоб лезть? А теперь, когда её выгнали, как собаку, я молчать не буду.
Судья кивнула и попросила представить документы. Елена Сергеевна передала договор купли-продажи моей квартиры, выписки со счетов, которые мы запросили в банке и нашли следы перевода денег на счёт Димы, и тот самый чек на шубу, который подтверждал, что я покупала дорогие вещи для семьи.
Адвокат Димы бледнел на глазах. Дима сидел, сжав кулаки, и смотрел в пол. Света перестала сверлить меня взглядом и уставилась на Диму с сомнением.
Потом выступила я. Рассказала, как меня выгнали, как собирали вещи в пакеты, как Нина Петровна смеялась, как я сидела на лестнице в тапках. Голос мой дрожал, но я старалась говорить твёрдо.
Я десять лет была хорошей женой, – сказала я. – Я готовила, убирала, терпела свекровь, вкладывала свои деньги в дом. А они вышвырнули меня за дверь, как мусор. Я хочу справедливости.
Судья удалилась на совещание. Мы ждали почти два часа. Я сидела на скамье и смотрела на часы. Ирка держала меня за руку. Дядя Саша успокаивающе похлопывал по плечу. Дима с адвокатом перешёптывались, Света что-то втолковывала ему, он отмахивался.
Наконец судья вернулась. Все встали.
Решением суда, – зачитала она, – исковые требования Марии Ивановны Петровой удовлетворить. Признать квартиру, расположенную по адресу... совместно нажитым имуществом супругов. Определить доли супругов равными. Признать за Марией Ивановной Петровой право собственности на 1/2 долю квартиры.
Я выдохнула. Ирка обняла меня. Дядя Саша улыбнулся. А Дима вскочил.
Это моя квартира! – закричал он. – Вы не имеете права!
Судья ударила молоточком.
Решение может быть обжаловано в течение месяца, – сказала она строго. – Следующее заседание окончено.
Дима рванул ко мне, но приставы остановили его. Света схватила его за руку и что-то зашептала на ухо. Нина Петровна сидела белая как мел.
Мы вышли из здания суда. На улице светило солнце, и я впервые за долгое время почувствовала, что живу.
Через месяц решение вступило в силу. Дима подал апелляцию, но проиграл. Квартира стала нашей общей. Но жить вместе было невозможно. Мы подали на раздел имущества в натуре, но суд пояснил: двухкомнатную квартиру разделить невозможно, нужно продавать и делить деньги.
Дима упирался. Он не хотел продавать. Но я подала иск о принудительной продаже. Суд назначил оценку – квартира стоила четыре миллиона. Моя доля – два.
Тогда Дима попытался выкупить мою долю. Предложил миллион. Я отказалась. Он повысил до миллиона двухсот. Я снова отказалась. Тогда он заявил, что у него нет денег, и потребовал продавать квартиру с торгов.
На торги пришли покупатели. Квартиру продали за четыре двести. Моя доля составила два миллиона сто тысяч. Я получила деньги на руки.
Дима получил свою часть и остался ни с чем. Света ушла от него через неделю после того, как узнала, что квартира продана и денег на новую не хватит. Она уехала к какому-то новому знакомому, оставив Диму с матерью.
Нина Петровна звонила мне несколько раз. Умоляла простить, говорила, что они с Димой поняли свои ошибки, что готовы вернуть всё, только бы я помогла им деньгами. Я слушала и молчала. А потом положила трубку.
Я купила себе однокомнатную квартиру в хорошем районе. Небольшую, светлую, с балконом. Свою собственную. Впервые в жизни я могла повесить халат где хочу, готовить, когда хочу, и не спрашивать ни у кого разрешения.
Ирке я вернула все деньги до копейки, с процентами. Она сначала отказывалась, но я настояла. Мы посидели в кафе, отметили моё новоселье. Дядю Сашу я тоже пригласила. Он пришёл с тортом и цветами.
Ну что, Маша, – сказал он, – теперь заживёшь.
Спасибо вам, – ответила я. – Если бы не вы, не знаю, что бы я делала.
Он махнул рукой.
Брось. Ты сама молодец. Не сломалась.
Через полгода я встретила его во дворе. Он нёс сумки с продуктами, я предложила помочь. Разговорились. Оказалось, он тоже один, жена умерла давно, дети выросли и уехали. Мы стали иногда вместе пить чай, потом гулять, потом... Я не думала, что в моей жизни снова появится мужчина. Но дядя Саша – хороший. Надёжный, добрый, спокойный. Не то что Дима.
Однажды вечером мы сидели на моей кухне, пили чай. В дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял Дима. Опухший, небритый, в старой куртке. Он смотрел на меня и молчал.
Чего тебе? – спросила я.
Маш, – сказал он хрипло. – Мать умерла. Инсульт. Похоронить не на что. Дай денег, а? Я верну.
Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злости. Пустота.
Подожди, – сказала я и закрыла дверь.
Прошла на кухню, взяла кошелёк. Отсчитала пять тысяч. Вернулась, открыла дверь, протянула деньги.
Держи. И больше не приходи.
Он схватил купюры, сунул в карман, хотел что-то сказать, но я закрыла дверь.
Саша подошёл, обнял меня.
Всё правильно, – сказал он. – Ты добрая. Но хватит.
Я кивнула и уткнулась ему в плечо.
Больше Дима не появлялся. Слышала, что он продал свою долю, пропил всё, жил где-то у знакомых, потом уехал из города.
А я живу. Работаю, встречаюсь с Сашей, иногда хожу в гости к Ирке. Выходные провожу на своей кухне, пью чай и смотрю в окно. Никто меня не выгонит, не скажет, что я чужая. Это мой дом. Моя жизнь. И я её хозяйка.
Иногда вспоминаю тот день, когда стояла на лестнице в тапках с зайчиками. Кажется, это было в другой жизни. Так оно и есть.