Катя лежала на койке в послеродовой палате и смотрела в белый потолок. Трещина на нём напоминала извилистую реку. Три дня назад она родила сына, и за все это время никто из близких не пришёл её навестить. Телефон молчал. Мать ещё до родов уехала к сестре в Воронеж и даже не позвонила узнать, как дела. А Серёжа...
Она закрыла глаза и вспомнила тот разговор. Схватки начались неожиданно, среди ночи. Катя набрала номер жениха, надеясь услышать хоть каплю поддержки. Трубку он снял не сразу, а когда снял, голос был раздражённый, сонный.
– Чего тебе?
– Серёж, у меня схватки. Я рожаю, – выдохнула она в трубку.
Пауза. Потом его голос, чёткий и холодный, как зимний ветер:
– Кать, я подумал. Я не готов. Это был просто пересып, а не любовь. Сама разбирайся. И не звони больше, мне Алла обещала аборт не делать, так что у меня теперь другая семья.
Он отключился. Катя тогда не заплакала. Просто положила трубку и поехала в роддом. Врачи потом говорили, что такая спокойная роженица им редко встречается. Она молча терпела схватки, молча тужилась, молча родила. Только когда малыша приложили к груди, по щеке скатилась одна слеза.
Сейчас за стеной смеялись и шумели – к соседке пришли муж, свекровь, целая делегация. Катя слышала звон пакетов, счастливое агуканье, поздравления. Её палата была тихой и пустой. Только сын посапывал в кроватке рядом.
Наступил день выписки. Катя оделась в то же самое, в чём приехала: старые джинсы, растянутый свитер, куртка, которую мать купила три года назад на рынке. Вещей для малыша почти не было – только несколько пелёнок, одеяльце да автолюлька, которую она заранее купила в кредит.
Медсестра, пожилая женщина с усталыми глазами, помогла уложить ребёнка в люльку.
Катя стояла у окна, прижимая к себе Сережку, и смотрела, как женщины приближаются к калитке. Нина Петровна шла впереди, грузная, уверенная, в дорогой шубе из черной норки, которая блестела даже в сером ноябрьском свете. Ленка семенила следом, тощая, как жердь, в короткой кожаной куртке и узких джинсах, на высоких каблуках, которые вязли в грязи. Она морщилась и что-то говорила матери, видимо, жаловалась на дорогу.
Калитка жалобно скрипнула. Катя вздрогнула. Сережка заворочался, но не проснулся. Она сделала шаг назад, словно пытаясь спрятаться, но разве спрячешься в маленьком доме, где каждая половица скрипит?
– Эй, есть кто? – раздался громкий, уверенный голос Нины Петровны. – Открывай, Катерина, не прячься. Мы по делу.
Катя глубоко вздохнула, поправила одеяльце на сыне и пошла открывать. Руки дрожали, но она заставила себя взять себя в руки. Не показывать слабость. Ни в коем случае.
Она отодвинула засов. Нина Петровна с порога окинула её презрительным взглядом с головы до ног. Увидела старый растянутый свитер, домашние тапки, растрепанные волосы. Усмехнулась.
– Ну и видок у тебя, мать. Смотреть страшно.
– Зачем приехали? – спросила Катя, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– В гости, – хмыкнула Ленка, протискиваясь мимо неё в сени. – Не на улице же разговаривать. Пусти в дом, не чужие вроде.
Катя посторонилась, пропуская их. Женщины вошли в горницу. Нина Петровна огляделась, брезгливо поджав губы. Обшарпанные обои, старая мебель, печка, на веревке сушатся пеленки. В углу детская кроватка, которую Катя нашла на помойке и отмыла, – другую купить было не на что.
– Ну и хоромы, – протянула Ленка, садясь на табуретку, но тут же вскочила, потому что та зашаталась. – Убожество. И здесь ребёнок растёт?
– Что вам нужно? – повторила Катя, встав между ними и кроваткой.
Нина Петровна сняла шубу, бросила её на чистую, но старую софу. Прошлась по комнате, заглянула в шкаф, открыла дверцу, принюхалась.
– Сыростью пахнет. Плесенью. Ребёнку такой воздух вреден.
– У меня печка топится, – ответила Катя. – Сейчас проветрю, будет нормально.
– Нормально? – Нина Петровна резко обернулась. – Ты вообще понимаешь, что ребёнку нужны нормальные условия? А у тебя что? Дыра дырой. Сама оборванка, и дитё в нищете растёт.
– Мой сын сыт и одет, – глухо сказала Катя. – Это не ваше дело.
– Наше, – вмешалась Ленка, достав зеркальце и поправляя ресницы. – Он наш родственник, Сережин сын. Кровь наша. Имеем право знать, в каких условиях он живёт.
– Сергей от него отказался, – напомнила Катя. – Он сам так сказал. В роддоме. Я свидетелей могу найти.
– Отказался – не отказался, – перебила Нина Петровна, садясь на табуретку (ту, что покрепче) и складывая руки на груди. – Это мы ещё посмотрим. Он молодой, глупый, мало ли что сгоряча сказал. А теперь одумался. Хочет сына, хочет его воспитывать. Имеет право.
Катя побледнела.
– Что значит – хочет воспитывать? Он же его никогда не видел! Ему не нужен был ребёнок, он ушёл к другой!
– К другой ушёл – не твоя печаль, – отрезала Нина Петровна. – А ребёнок его, и он хочет его забрать. У нас и дом в городе, и достаток, и условия. А ты что можешь предложить? Эту развалюху? Пособие по уходу, на которое даже памперсы не купишь? Ты подумай, Катя, по-хорошему.
Катя прижала Сережку крепче, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
– Не отдам. Это мой сын.
– Твой-то твой, – подала голос Ленка, – да только кто ж тебе его оставит? Мы с матерой уже всё узнали. К тебе опека приходила, соседи жалуются, жалобы пишут. Штрафы тебе грозят, а то и хуже. А у нас адвокат есть, мы через суд всё сделаем. Докажем, что ты асоциальная, пьёшь, ребёнка забрасываешь.
– Я не пью! – крикнула Катя. – Вы врёте!
– А докажи, – усмехнулась Нина Петровна. – Свидетели у нас есть. Соседи твои – первые свидетели. Они подтвердят, что ты шастаешь непонятно где, а дитё орёт днями и ночами, брошенное.
Катя вспомнила тётю Клаву, Зинку, бабу Шуру. Они и вправду подтвердят всё что угодно, лишь бы насолить.
– Вы не имеете права, – прошептала она. – Я мать.
– Мать, – кивнула Нина Петровна. – Но мать тоже должна соответствовать. А ты не соответствуешь. Вот и подумай: отдашь по-хорошему, получишь отступные. Мы даже документ составим, что ты отказываешься добровольно, а тебе деньги заплатим. Не будешь знать горя. А будешь упираться – мы тебя по судам затаскаем, у тебя же ничего нет, ни адвоката, ни денег. Проиграешь, и останешься ни с чем. И без ребёнка, и без денег.
Катя смотрела на них и не верила своим ушам. Это были не люди – звери в человеческой шкуре. Они говорили о её сыне, как о вещи, которую можно купить.
– Убирайтесь, – сказала она тихо, но твёрдо. – Убирайтесь из моего дома.
– Не горячись, – Нина Петровна поднялась. – Мы даём тебе неделю на раздумья. Ровно неделю. Через неделю приедем с документами и с адвокатом. Или ты соглашаешься на наши условия, или мы начинаем суд. И запомни: у нас связи, у нас деньги. Мы тебя сотрём в порошок. Подумай о ребёнке – ему лучше будет у нас.
Она надела шубу, Ленка фыркнула и направилась к выходу. В дверях Нина Петровна обернулась:
– И не вздумай сбежать. Мы найдём. У нас везде люди.
Дверь хлопнула. Катя стояла, не в силах двинуться с места. Сережка проснулся от громкого звука и заплакал. Она машинально начала его укачивать, но мысли были далеко.
Они уехали. Катя выглянула в окно – чёрная иномарка развернулась и покатила по деревенской улице, поднимая брызги грязи. Соседи, конечно, видели, высыпали на улицу, пялились вслед. Завтра новая волна сплетен пойдёт.
Катя опустилась на табуретку, всё ещё прижимая к себе плачущего сына. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. Что делать? Куда бежать? У неё действительно нет ни денег, ни связей, ни защиты. А у них – адвокаты, знакомства, деньги. Они могут купить кого угодно, даже судью.
Вдруг она вспомнила, что видела в интернете объявление о бесплатной юридической консультации в Покровске. Какой-то центр помощи малоимущим. Телефон сохранился в закладках. Она полезла в телефон – батарея почти разряжена, но номер есть.
Набрав номер, она долго слушала гудки. Наконец ответил усталый женский голос:
– Центр правовой помощи, слушаю.
– Здравствуйте, – голос Кати дрожал. – Мне нужна консультация. У меня хотят отобрать ребёнка.
– Вы малоимущая? Документы есть?
– Да, я одна с ребёнком, пособие получаю. Живу в деревне.
– Диктуйте адрес, я запишу на приём. Но сразу скажу: бесплатно мы только консультируем, в суде представлять интересы не можем. Нужен адвокат, а это деньги.
– У меня нет денег, – всхлипнула Катя. – Просто скажите, есть ли у них шанс?
Пауза. Потом женщина вздохнула.
– Если они состоятельные и докажут, что у вас нет нормальных условий для ребёнка, а у них есть, то шанс есть. Суд в первую очередь смотрит на интересы ребёнка. Если они смогут предоставить справки о доходах, о жилье, а у вас – акт обследования жилищных условий с замечаниями, плюс свидетельские показания, что вы ведёте асоциальный образ жизни… Да, шанс у них большой. Вам нужно собирать доказательства вашей добросовестности. Характеристики с места жительства, справки от врача, что ребёнок здоров и ухожен. И желательно найти работу и официальный доход.
– Спасибо, – прошептала Катя. – Я поняла.
Она положила трубку. Характеристики? От кого? От соседей, которые её травят? Справки? Участковый вон сам жалобы оформляет. Работа? С грудным ребёнком?
Сил не было. Катя сидела в темноте, укачивая Сережку, и думала, что выхода нет. Ни одного.
Ночью она не спала. Кормила, качала, смотрела в потолок и слушала, как ветер гудит в трубе. Мысли метались: может, действительно согласиться? Взять деньги, отдать сына? Но как только она представляла, что Сережка будет жить с чужими людьми, с этой холодной, жестокой женщиной, сердце разрывалось. Нет, никогда. Лучше умереть.
Под утро она задремала в кресле. Разбудил её стук в дверь. Катя вздрогнула – неужели опять они? Посмотрела в окно и обомлела.
У калитки стоял огромный чёрный внедорожник. Не такой, как у Нины Петровны, а ещё больше, ещё дороже, с тонированными стёклами, на мощных колёсах. Такие машины она видела только в городе, когда мимо проезжали, и думала, что на них ездят какие-то олигархи.
Из машины вышел мужчина. Высокий, широкоплечий, в длинном тёмном пальто, седой на висках. Он оглядел улицу, увидел Катин дом и направился прямо к калитке.
Сердце Кати ухнуло вниз. Кто это? Что ему нужно?
За соседскими заборами началось шевеление. Высунулась тётя Клава, вышла на крыльцо Зинка, даже баба Шура выползла. Все смотрели, раскрыв рты. Тишина повисла над деревней такая, что слышно было, как ветер шевелит сухую траву.
Мужчина открыл калитку и подошёл к крыльцу. Катя стояла в дверях, прижимая к себе Сережку, и не могла вымолвить ни слова.
– Сама, что ли? – тихо спросила она, застёгивая сумку.
– Сама, – ответила Катя, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
– А отец?
– В командировке.
Медсестра понимающе вздохнула, но ничего не сказала. Только перекрестила её на прощание.
На улице моросил холодный октябрьский дождь. Катя поймала такси – деревенский мужик на старой «Логане». Он вышел, помог загрузить люльку в багажник, крякнул, увидев, как она садится на заднее сиденье – бледная, тонкая, с тёмными кругами под глазами.
– Сама, что ль? – спросил он, трогаясь с места. – Где мужик-то?
– В командировке, – коротко бросила Катя и отвернулась к окну.
Таксист хмыкнул, но лезть не стал. Дорога до деревни Гавриловка заняла час. Тряская трасса, разбитая грунтовка, снова асфальт, но в ямах. Катю мутило, швы после кесарева болели, но она терпела, прижимая к себе люльку. Денег на такси ушло почти половина последних накоплений.
Дом встретил её сыростью и холодом. Мать действительно уехала, оставив на столе записку, придавленную солонкой: «Ключи у соседки. В погребе картошка. Сама как-нибудь».
Катя опустилась на табуретку. В доме пахло плесенью и запустением. Окна запотели, на подоконниках лежал тонкий слой пыли. Она посмотрела на спящего сына, и вдруг её прорвало. Слёзы потекли сами собой, беззвучно, она даже не пыталась их вытирать.
– Мы справимся, – шептала она, гладя малыша по щеке. – Мы с тобой справимся, Серёжка.
Она назвала его в честь отца. Может быть, глупо, может быть, назло, а может, потому что другого имени просто не придумала. Мальчик был копией Сергея: те же тёмные брови вразлёт, тот же разрез глаз.
Вечером, когда стемнело, Катя вышла на крыльцо подышать воздухом. В доме было душно от сырости, а топить печь одной, с ребёнком на руках, она боялась. Закуталась в старую фуфайку, прикрыла дверь и остановилась, глядя на мокрую улицу.
И тут за забором зашевелились.
– Глянь, Вальк, приехала, – донеслось от соседнего участка. Голос принадлежал Зинке, продавщице из сельского магазина. – Из роддома вернулась. А мужика-то и нет. Я ж говорила, гулящая она. Пустоцвет.
– Тише ты, услышит, – ответил второй голос, потише.
– А пусть слышит. Правду говорю. Вон, нагуляла, теперь одна кукуй. Позор на всю деревню.
Катя вцепилась в перила. Пальцы побелели от холода и злости. Хотелось крикнуть им что-то обидное, прогнать, но голос застрял в горле. Вместо этого она развернулась и зашла в дом, плотно закрыв за собой дверь.
Серёжка заплакал. Она взяла его на руки, прижала к груди, закачала.
– Не слушай их, маленький. Они просто злые. У них своих радостей нет, вот и лезут в чужие.
Малыш успокоился, засопел. Катя села в кресло-качалку, которое осталось от бабушки, и долго сидела так, глядя в темноту за окном. Мысли путались: как жить дальше, на что кормить ребёнка, где брать дрова, чтобы не замёрзнуть зимой. Мать сказала «сама как-нибудь», значит, помощи ждать неоткуда.
Она вспомнила, что в погребе есть картошка, несколько банок солений. На первое время хватит. А там, может, удастся устроиться на какую-нибудь работу, хоть уборщицей, хоть дояркой. Лишь бы с Серёжкой сидеть разрешили.
За окном ветер гнал по улице мокрые листья. В доме было тихо, только тикали старые ходики на стене. Катя задремала в кресле, прижимая к себе ребёнка, и сквозь сон слышала, как за стеной соседка всё ещё переговаривается с кем-то, но слова уже не разобрать.
Утро началось с плача. Серёжка требовал есть, потом менять пелёнки, потом снова есть. Катя металась между кроватью, кухней и печкой, пытаясь одновременно растопить плиту, согреть воду и успокоить малыша. К полудню она выдохлась, но дом понемногу начал наполняться теплом.
Надо было идти в магазин. Хлеба не было, молока тоже. Катя одела Серёжку потеплее, закутала в одеяло, взяла на руки и пошла.
Зинка встретила её с той же ехидной улыбкой. В магазине, как назло, толпились бабки.
– О, мать-героиня явилась! – завела свою шарманку продавщица. – Чего брать будем? Опять макароны? А где жених-то твой городской? Аль передумал на деревенской жениться?
Катя молчала. Она подошла к прилавку, взяла буханку хлеба, пакет молока и пачку дешёвых подгузников. Выложила мелочь.
– С вас сто пятьдесят, – Зинка пробила товар, не переставая ухмыляться.
– Держи.
Катя забрала покупки и, не оборачиваясь, вышла. За спиной раздался смех.
– Видали? Гордая какая! А сама с пузом прыгала, Сережку своего охмуряла. Думала, в город уедет, а он её – на...
Дальше Катя не слышала. Она почти бежала по улице, прижимая к себе ребёнка и сумку с продуктами. Слёзы застилали глаза, но она не позволяла им пролиться. Только когда захлопнулась калитка, она прислонилась к забору и дала волю рыданиям.
– Господи, за что? – прошептала она. – Чем я им помешала?
Серёжка заворочался, закряхтел. Катя вытерла лицо рукавом, глубоко вздохнула и пошла в дом. Надо жить дальше. Ради него.
Вечером, когда стемнело, она снова вышла на крыльцо. Дождь кончился, небо прояснилось, высыпали звёзды. Катя смотрела на них и думала об отце, которого почти не помнила. Мать рассказывала, что он погиб на лесоповале, когда Кате было пять лет. Если бы он был жив, может, всё сложилось бы иначе.
Из-за соседского забора донёсся приглушённый разговор. Женщины обсуждали её, Катя поняла по интонациям. Но теперь ей было всё равно. Она развернулась и зашла в дом, плотно закрыв за собой дверь.
Она ещё не знала, что это только начало. Что насмешки соседей – цветочки, а ягодки впереди. Что самые страшные люди приедут к ней совсем скоро, и не для того, чтобы посмеяться, а чтобы отобрать самое дорогое. Но пока Катя просто качала сына и шептала ему колыбельную, глядя, как за окном мерцают холодные звёзды.
Прошло два месяца.
Жизнь в Гавриловке текла медленно и тягуче, как осенняя грязь под ногами. Катя просыпалась в пять утра, когда Сережка начинал кряхтеть и требовать есть. Она вставала, брала его на руки, кормила, а потом начиналась бесконечная круговерть: стирка пелёнок, уборка, готовка, снова кормление, снова стирка. Стиральная машина сломалась ещё летом, мать не починила, так что Катя стирала вручную, в старом корыте, нагрев воду в ведре на плите.
Руки опухали от холодной воды, кожа трескалась. Но Катя не жаловалась – некогда было. К тому же, стоило выйти на улицу, как начиналось.
Соседка тётя Клава, сухонькая старушка с вечно поджатыми губами, караулила её у калитки.
– Катька, опять твой орёт? Всю ночь спать не давал. Ты бы хоть рот ему затыкала, что ли. Людям на работу вставать.
– Ему два месяца, тёть Клав. Все дети плачут, – устало отвечала Катя, прижимая к себе сына.
– Мои не плакали. Воспитывать надо, а не распускать. Вон, мать твоя правильно сделала, что сбежала. Нервы не железные.
Катя молча шла дальше. Что она могла ответить? Тётя Клава была не одна. Вся деревня, казалось, только и ждала момента, чтобы ткнуть её носом в её несчастье.
Зинка в магазине стала главным развлечением для местных. Катя заходила за продуктами раз в два-три дня, когда кончалось молоко и хлеб. И каждый раз Зинка встречала её с неизменной улыбкой.
– О, наша мать-одиночка пожаловала! – голосила она на всю лавку. – Чего сегодня брать будем? Опять макароны? А где жених твой? Аль насовсем бросил?
Катя брала хлеб, молоко, иногда крупу. Выкладывала мелочь на прилавок. Бабки, стоящие в очереди, перешёптывались, хихикали. Катя делала вид, что не слышит.
– Слышь, Зин, а я слыхала, что он её не просто бросил, а выгнал, – подхватывала баба Шура, та самая, что потом будет совать ей варенье. – К ней в город приезжала, а он дверь не открыл. С любовницей, говорят, живёт.
– И где ж она, любовница? – хмыкала Зинка, косясь на Катину старенькую куртку. – У такой ни кола ни двора, ни рожи ни кожи. Чего там любить-то?
Катя сжимала губы, брала сумку и выходила. Иногда слёзы наворачивались на глаза, но она научилась сдерживаться. Только зайдя за угол, останавливалась, прислонялась к забору и давала им волю. А через минуту вытирала лицо и шла домой – там ждал Сережка.
Вечерами, укачивая сына, она думала о будущем. Деньги таяли. На карте оставалось чуть больше трёх тысяч – остатки от декретных. Пособие по уходу за ребёнком приходило смешное – шесть тысяч в месяц. На них не прожить. Мать не звонила и не помогала. Катя пробовала дозвониться до неё сама, но та сбрасывала вызовы.
Оставалась одна надежда – найти работу. Но с грудным ребёнком на руках куда пойдёшь? В деревне работы не было вообще. Ближайший город – Покровск, но туда ехать час на автобусе, да ещё с ребёнком. Кто возьмёт её с младенцем?
Катя написала объявление в местной газетёнке: «Присмотрю за ребёнком на дому. Недорого». Но никто не звонил. В деревне бабушки сами сидели с внуками, а чужим не доверяли.
Однажды, в середине ноября, выпал первый снег. Катя вышла на крыльцо, держа Сережку на руках. Малыш с любопытством таращился на белые хлопья, тянул ручки. На душе стало чуточку теплее.
– Смотри, сынок, снежок. Первый твой снежок.
И тут за забором раздался голос:
– Гляньте, любуется! А чем кормить дитё завтра будет, небось не думает.
Это была Зинка. Она шла с работы и остановилась поглазеть.
– Тебе-то что за дело? – не выдержала Катя.
– А то, что позоришь деревню. Мать-одиночка, никчёмная. Ребёнок голодный, наверное, а она стоит, любуется. Шла бы лучше на работу устраиваться.
– Куда мне с грудным?
– А ты его в ясли сдай. Или в детдом, там таких много. Не мучай ни себя, ни людей.
Катя побелела.
– Уходи. Не смей так говорить.
– Ой, напугала! – Зинка засмеялась и пошла дальше, но на прощание крикнула: – Погоди, ещё приползёшь просить!
Катя зашла в дом, хлопнув дверью. Сережка заплакал от резкого звука. Она прижала его к себе, заходила по комнате, укачивая.
– Не слушай её, малыш. Никогда не слушай. Ты у меня самый лучший.
В тот же день случилось ещё одно событие. К Кате пришёл участковый.
Он появился ближе к вечеру, когда уже стемнело. Стук в дверь заставил Катю вздрогнуть. Она открыла – на пороге стоял мужчина в форме, лет сорока, с усталым лицом и равнодушными глазами.
– Катерина Ветрова? – спросил он.
– Да.
– Участковый уполномоченный, лейтенант Ступин. Пройдёмте для беседы.
– Зачем?
– Заявление на вас поступило. Жалоба от соседей.
У Кати подкосились ноги.
– Какая жалоба?
– Граждане жалуются, что ваш ребёнок постоянно плачет, нарушает тишину, мешает отдыхать. Особенно в ночное время. Пройдёмте, оформим протокол.
Катя растерянно оглянулась на Сережку, который мирно спал в кроватке.
– Я не могу сейчас. У меня ребёнок один. Можно завтра?
– Завтра так завтра. Только предупреждаю: если жалобы повторятся, составят протокол, а там и до административки недалеко. Штраф могут выписать.
– Какой штраф? Он же грудной! Он не может не плакать! – в отчаянии воскликнула Катя.
– Это вы в суде объясняйте, – равнодушно ответил участковый. – Я своё дело делаю. Завтра к девяти жду в участке. С ребёнком приходите, ничего.
Он ушёл. Катя опустилась на табуретку и разрыдалась. Соседи, видно, решили её додавить окончательно. Кто написал? Наверняка тётя Клава. Или Зинка. Или все вместе.
Утром она собралась, закутала Сережку в одеяло и пошла в участок. Дорога заняла полчаса пешком по скользкой дороге. Катя боялась поскользнуться и упасть, прижимала сына к себе крепко-крепко.
В участке было холодно и тоскливо. Пахло махоркой и сыростью. Лейтенант Ступин сидел за столом и что-то писал.
– Присаживайтесь, – кивнул он на стул.
Катя села. Сережка заворочался, но не заплакал.
– Значит так, Катерина, – начал участковый, глядя в бумаги. – Поступил сигнал из органов опеки. Проверка будет. Анонимный звонок о том, что вы ведёте асоциальный образ жизни, злоупотребляете спиртным, ребёнок голодает.
Катя вскочила.
– Это ложь! Я не пью! Я вообще спиртное в рот не беру! Ребёнок сыт, чистый! Посмотрите!
– Сядьте. Я не понятые. Завтра придёт инспектор из опеки, будет смотреть жилищные условия. Готовьтесь.
– Кто это сделал? – Катя сжала кулаки. – Кто написал?
– Аноним. Но мы обязаны реагировать. Всё, свободны.
Катя вышла на улицу. Ноги не держали. Она прислонилась к стене здания. Голова кружилась.
– Господи, за что? – прошептала она.
Сережка заплакал. Катя заставила себя идти домой.
На следующий день пришла инспектор – сухая женщина в синем пальто, с папкой под мышкой. Она долго ходила по дому, заглядывала в шкафы, в холодильник, трогала пелёнки, принюхивалась.
– Где спиртное держите?
– У меня нет спиртного! Я вообще не пью! – Катя готова была разрыдаться прямо при ней.
– А это что? – инспектор указала на бутылку с прозрачной жидкостью на полке.
– Это уксус! Для консервации. Мать оставила.
Инспектор понюхала – действительно уксус. Кивнула.
– Ребёнок на грудном вскармливании?
– Да.
– Прикорм вводили?
– Ещё рано, ему только третий месяц.
– Документы на него есть?
Катя принесла свидетельство о рождении, свой паспорт, справку о доходах – крошечное пособие. Инспектор всё записала.
– Условия удовлетворительные, – сказала она наконец. – Но печка старая, угарный газ может быть опасен для ребёнка. Рекомендую проверить тягу. И ещё: жалобы соседей есть. Постарайтесь, чтобы ребёнок меньше плакал ночью.
– Как? – вырвалось у Кати. – Он же младенец!
– Я понимаю. Но это рекомендация. Всего доброго.
Она ушла. Катя села на пол и заплакала. Сережка, будто чувствуя мамино состояние, тоже заплакал. Они сидели так вдвоём, обнявшись, и плакали.
Вечером Катя решилась позвонить матери. Набрала номер – долгие гудки. Потом сброс. Ещё раз – сброс. На третий раз мать взяла трубку.
– Чего тебе?
– Мам, у нас проблемы. Опека приходила. Соседи пишут жалобы. Мне нужна помощь. Приезжай, пожалуйста.
– А я тут при чём? – голос матери был раздражённым. – Сама родила, сама и расхлёбывай. Я тебя предупреждала, не слушала. Всё, у меня своих забот хватает.
– Мам...
– Не звони больше.
Гудки. Катя смотрела на телефон и чувствовала, как внутри что-то обрывается.
Ночью Сережка плакал особенно сильно – видимо, животик болел. Катя носила его на руках, качала, пела. Сама еле держалась на ногах от усталости.
Утром она вышла на крыльцо – и обомлела. На заборе висел лист бумаги. Крупными буквами от руки: «Здесь живёт гулящая мать. Детей рожает, а кормить нечем. Позор!»
Катя сорвала лист, скомкала. Руки тряслись. Она огляделась – за забором маячила тётя Клава, но, встретив взгляд Кати, скрылась в доме.
– Хватит, – сказала Катя вслух. – Хватит это терпеть.
Но что она могла сделать? Только вернуться в дом, к сыну.
День тянулся медленно. Катя перебирала вещи, пыталась придумать, как заработать. Мысли путались. Она даже подумывала пойти к местному фермеру – может, возьмёт на подсобные работы, пока Сережка спит. Но как оставить его одного? А если проснётся, упадёт с кровати?
К вечеру пришло новое испытание. К дому подъехала машина – чёрная иномарка, каких в деревне отродясь не видели. Катя выглянула в окно. Из машины вышли две женщины: одна грузная, в дорогой шубе, вторая – тощая, с наклеенными ресницами, вся в кожу затянутая.
Катя узнала их сразу, хоть видела всего пару раз. Свекровь, Нина Петровна. И сестра Сергея, Ленка.
Сердце ухнуло вниз.
– Открывай! – раздался громкий стук в калитку.
Катя прижала Сережку к себе и пошла открывать. На пороге стояли стервятники.
Мужчина остановился в двух шагах от крыльца. Катя стояла, вцепившись в дверной косяк, и не могла пошевелиться. Сережка заворочался у неё на руках, закряхтел, но не заплакал – будто тоже замер в ожидании.
– Катерина? – спросил мужчина негромко, но твёрдо. – Вы Катерина, дочь Анны Михайловны?
Катя кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Голос пропал куда-то вглубь, в самую пятку.
– Меня зовут Александр Иванович. Можно просто Сан Саныч. Я друг вашего покойного отца. Мы вместе служили когда-то, ещё в молодости. Можно войти?
Отец. Катя почти не помнила отца. Мать редко вспоминала о нём, а если и вспоминала, то только ругалась – мол, мало денег оставил, помер рано, нищим помер. Кате было пять лет, когда его не стало. В памяти осталось только смутное тёплое ощущение – большие руки, которые подбрасывали её к потолку, и запах табака и одеколона.
– Проходите, – выдавила она наконец, пятясь в сени.
Сан Саныч шагнул через порог, пригнувшись в низком дверном проёме. В горнице он огляделся – без брезгливости, скорее с грустью. Снял пальто, повесил на гвоздь у двери. Под пальто оказался дорогой тёмный костюм, белая рубашка – Катя таких и вблизи не видела никогда.
– Садитесь, – кивнула она на табуретку. Сама села в кресло-качалку, прижимая к себе Сережку, будто защищая.
Сан Саныч сел, положил руки на колени. Посмотрел на неё внимательно, долго. Взгляд у него был тяжёлый, но не злой – изучающий, оценивающий.
– Похожа, – сказал он наконец. – На отца похожа. Те же глаза. И этот упрямый подбородок.
Катя молчала, не зная, что говорить.
– Я обещал твоему отцу, если что, помочь, – продолжил Сан Саныч. – Мы с ним как братья были. Он меня, считай, с того света вытащил. В горах служили, в молодости ещё, в Афгане. Ранение у меня было тяжёлое, он меня тащил на себе пять километров. Под обстрелом. Если б не он – не было бы меня. Я тогда поклялся, что если у него семья будет, век буду помогать.
Он вздохнул, провёл рукой по лицу.
– А потом жизнь разбросала. Я женился, разбогател, в Москву переехал. Дела, заботы. Твоего отца искал, да поздно спохватился – узнал, что погиб он. А про тебя и мать твою ничего не ведал. Думал, у вас всё хорошо. Анна, мать твоя, замуж, может, вышла, жизнь наладилась.
Катя горько усмехнулась.
– Не наладилась. Мать всю жизнь на отца злилась, что мало оставил. Работала в Покровске на фабрике, потом фабрика закрылась, она без работы осталась. Сейчас у сестры в Воронеже живёт. Меня бросила.
– Знаю, – кивнул Сан Саныч. – Я потому и приехал. Недавно в Покровск по делам заглянул, зашёл к знакомому в администрацию, спросил про старых друзей, про твоего отца. А он мне и рассказал, что дочь его, Катерина, одна в деревне мается, с малым дитём. Что соседи её травят, чуть ли не затравили совсем. И что какие-то люди приезжали, угрожали.
Катя вздрогнула.
– Откуда вы знаете про угрозы?
– Знаю, – жёстко ответил он. – У меня везде свои люди. Сказали, что женщина какая-то в шубе приезжала, с дочкой, требовали ребёнка отдать. Так?
Катя кивнула, сглатывая слёзы.
– Это мать Сергея, бывшего моего... жениха. И сестра его. Они говорят, что Сергей хочет сына забрать. У них адвокаты, деньги. А у меня ничего. Опека уже приходила, проверяли. Соседи доносы строчат. Я не знаю, что делать.
– Рассказывай всё, – сказал Сан Саныч. – С самого начала. Не торопись.
И Катя рассказала. Про Сергея, про его уход к любовнице, про роды, про возвращение в пустой дом. Про насмешки соседей, про Зинку с её магазином, про тётю Клаву, про жалобы участковому. Про визит опеки, про анонимный донос. Про вчерашний приезд Нины Петровны и Ленки, про их угрозы, про неделю на раздумья.
Говорила она сбивчиво, захлёбываясь словами, иногда слёзы мешали – она их вытирала рукавом и продолжала. Сан Саныч слушал молча, не перебивая, только изредка кивал.
Когда она закончила, он долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на улицу. Там, за забором, всё ещё маячили любопытные соседи. Видимо, ждали развития событий.
– Значит так, Катерина, – сказал он, оборачиваясь. – Я тебе помогу. Но сразу скажу: просто так, за красивые глаза, помогать не буду. Вернее, буду, но – ты должна сама за жизнь свою бороться. Я дам тебе работу, дам жильё, дам защиту от этих стервятников. Но ты должна сама захотеть выбраться.
– Я хочу, – прошептала Катя. – Очень хочу. Ради Серёжки.
– Вот и хорошо. А теперь давай поедим чего-нибудь. Я с утра не ел, а ты, вижу, и сама худая, как щепка. Ребёнка кормить надо, а у тебя молоко от нервов пропадёт.
Катя растерянно засуетилась:
– У меня только картошка да каша...
– Ничего, – отрезал Сан Саныч. – Картошка – это еда. Вари.
Катя пошла на кухню, поставила варить картошку. Сан Саныч вышел на крыльцо, достал телефон, кому-то позвонил. Говорил негромко, но Катя слышала обрывки фраз: «Да, срочно. Завтра чтобы были. Документы подготовь. И адвоката найди, хорошего, не из этих...»
Вернулся он через десять минут, когда картошка уже сварилась. Катя нарезала хлеба, поставила на стол солёные огурцы – последние из маминых запасов.
– Садись, – кивнул он. – Ешь.
Она ела, хотя кусок в горло не лез. Сан Саныч ел спокойно, с аппетитом, картошку макал в соль.
– Хорошая картошка, – сказал он. – Домашняя. Я такую лет тридцать не ел.
– У нас в погребе много, – ответила Катя. – Мать насажала перед отъездом.
– Вот и славно. Зимой пригодится.
После еды он снова закурил на крыльце. Катя вышла следом, прижимая к себе Сережку. Тот проснулся, таращился на незнакомого дядю с любопытством.
– Как назвала? – спросил Сан Саныч, кивая на малыша.
– Серёжей.
– В честь отца?
– В честь отца, – тихо ответила Катя. – Глупо, наверное.
– Почему глупо? Отец у него есть, хоть и козёл. А сын не виноват. Пусть имя носит.
Он помолчал, потом добавил:
– Я завтра приеду. С документами и с адвокатом. Мы встречный иск подготовим, чтобы они отстали. А пока – держись. Никого не бойся. Если эти стервятники появятся раньше – звони сразу. Вот тебе моя карточка.
Он достал из внутреннего кармана визитку, протянул Кате. На плотной белой бумаге золотыми буквами было вытиснуто: «Александр Иванович Воронцов», и номер телефона.
– Телефон у тебя есть?
– Есть, – кивнула Катя.
– Звони в любое время. Даже ночью. Поняла?
– Поняла.
Сан Саныч надел пальто, вышел за калитку. Катя смотрела, как он садится в свой огромный внедорожник, как машина разворачивается и уезжает по деревенской улице, поднимая брызги грязи.
Соседи всё это время торчали у заборов, разинув рты. Зинка вышла прямо на дорогу, проводила машину взглядом, потом перевела взгляд на Катю. Катя поймала этот взгляд – и впервые за долгое время в нём не было насмешки. Растерянность. Любопытство. И даже что-то похожее на уважение.
Катя зашла в дом, закрыла дверь. Посмотрела на визитку, на золотые буквы. Внутри ворочалось странное чувство – вроде и надежда, а вроде и страх. Слишком всё быстро. Слишком неожиданно.
Сережка заворочался, заплакал. Катя приложила его к груди, села в кресло-качалку.
– Ну что, сынок, – прошептала она. – Кажется, у нас появился защитник.
Малыш чмокал, сосал молоко и не думал о том, что происходит вокруг. Катя смотрела на него и впервые за долгое время чувствовала – нет, не спокойствие, но хотя бы надежду.
Вечером она вышла во двор – надо было занести дров на ночь. У поленницы стояла... баба Шура. Та самая, что вместе с тётей Клавой ходила понятой от опеки и перешёптывалась в магазине.
– Чего вам? – настороженно спросила Катя.
Баба Шура мялась, переминалась с ноги на ногу. В руках у неё была закопчённая кастрюлька.
– Я это... Кать, ты не серчай. Я супчику принесла, куриного. Своим, деревенским, сварила. Может, поешь? А то вон какая худая, кормить же надо.
Катя опешила. Это та самая баба Шура, которая в магазине громче всех смеялась над ней?
– Зачем? – только и спросила она.
Баба Шура вздохнула.
– Да видела я, кто к тебе приезжал. На такой машине – не простые люди. И поняла я, что, видно, не зря к тебе такие ездят. Может, мы и вправду зря на тебя накинулись. Ты девка молодая, одна с дитём, трудно тебе. А мы, старые дуры, вместо помощи – одни насмешки. Ты уж прости, Христа ради.
Катя смотрела на неё и не верила. Стояла, хлопала глазами.
– Бери, бери, – баба Шура сунула ей кастрюльку в руки. – Там мяса много, наешься. И завтра ещё приду, помогу, чем смогу. С внуком посидеть, может, или постирать.
И ушла, не дожидаясь ответа.
Катя стояла с кастрюлькой в руках и смотрела ей вслед. Потом медленно пошла в дом. Поставила суп на плиту, открыла крышку. Пахло наваристым бульоном, морковкой, луком, курицей. Настоящий деревенский суп, какой она не ела с детства.
– Мама, – вдруг сказал внутренний голос, – а ведь люди меняются. Или просто боятся?
Она не знала ответа. Но одно знала точно: сегодня произошло что-то важное. Что-то, что изменит её жизнь.
Сережка спал. Катя села за стол, налила себе супу. Ела медленно, смакуя каждый глоток. Тёплый бульон разливался внутри, согревал.
Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Катя взяла трубку.
– Катерина? – голос был мужской, незнакомый. – Это Сергей. Сергей, отец вашего ребёнка. Мне надо с вами встретиться.
Катя похолодела.
– Зачем?
– Поговорить. Мать моя наговорила вам, наверное, всякого. Я хочу сам всё объяснить. Завтра приеду.
– Не надо, – быстро сказала Катя. – Не приезжайте.
– Надо. Завтра в одиннадцать буду.
И отключился.
Катя смотрела на телефон, и суп встал поперёк горла. Этого ещё не хватало. Явился, не запылился. Что ему надо? Зачем?
Она не знала, что этот визит станет самым страшным испытанием. Что завтра ей придётся встретиться с тем, кто предал её, и услышать то, что перевернёт всё с ног на голову.
Но пока она просто сидела на кухне, обхватив голову руками, и думала: за что ей всё это?
Ночь прошла без сна. Катя ворочалась в кровати, прислушиваясь к дыханию Сережки, и думала о завтрашней встрече. Зачем Сергей приедет? Что хочет сказать? После всего, что он сделал, после его слов в роддоме, после этих месяцев унижений – что ещё может быть?
Под утро она задремала, но ненадолго. Разбудил её Сережка – требовал есть. Катя покормила его, перепеленала, умылась сама холодной водой из ведра. Посмотрела на себя в мутное зеркало – бледная, круги под глазами, волосы растрёпанные. Надо бы причесаться, хоть немного привести себя в порядок. Не для него, для себя.
Она надела единственное приличное платье – тёмно-синее, с длинным рукавом, купленное ещё до родов на распродаже. Волосы собрала в пучок. Сережку одела в чистый ползунки и кофточку, закутала в одеяльце.
За окном моросил мелкий дождь со снегом. Ноябрь выдался сырым и холодным. Катя затопила печь, поставила чайник. Руки дрожали – то ли от холода, то ли от нервов.
Без четверти одиннадцать за окном раздался шум мотора. Катя выглянула – к дому подъехала знакомая чёрная иномарка, та самая, на которой приезжали Нина Петровна с Ленкой. Сердце ухнуло вниз. Значит, он приехал с ними?
Но из машины вышел только Сергей. Один. В тёмной куртке, джинсах, небритый, осунувшийся. Он огляделся, увидел Катю в окне, кивнул и направился к калитке.
Катя стояла в сенях, не зная, открывать или нет. Сережка на руках завозился, будто почувствовал материнское волнение.
– Открывай, Кать, – раздался голос Сергея за дверью. – Не бойся. Я один.
Она отодвинула засов. Сергей вошёл, стряхивая с куртки капли дождя. В горнице остановился, огляделся. Увидел кроватку, пелёнки, старую мебель. Взгляд его задержался на Сережке, которого Катя инстинктивно прижала к себе.
– Можно сесть? – спросил он.
Катя кивнула. Сергей сел на табуретку, ссутулился, уставился в пол.
– Ты как? – спросил он тихо.
– А ты как думаешь? – ответила Катя. Голос её дрожал, но она старалась держаться. – Зачем приехал?
Сергей поднял на неё глаза. В них было что-то, чего Катя раньше не видела – усталость, вина, может быть, даже боль.
– Мать сказала, что была у тебя. Что предлагала деньги за ребёнка. Я не знал, что она такое удумает. Честно.
– Не знал? – горько усмехнулась Катя. – А сам-то ты чего хочешь? Ты же отказался от нас. Сказал, что у тебя другая семья. Что Алла тебе родит.
Сергей поморщился.
– Нет у меня никакой Аллы. Разошлись мы. Она... в общем, не сложилось. Я дурак был, Кать. Круглый дурак.
Катя молчала. Сережка завозился, закряхтел, она машинально начала его укачивать.
– Можно посмотреть на него? – вдруг попросил Сергей. – Можно я подойду?
Катя колебалась. Но что он сделает? При ней, в её доме?
– Подойди.
Сергей встал, медленно подошёл к ней. Заглянул в личико сына. Сережка спал, смешно надув губки, и был похож на отца – те же тёмные брови, тот же разрез глаз.
– Вылитый я, – прошептал Сергей. – Глаза мои. И нос мой.
Он протянул руку, хотел коснуться, но отдёрнул.
– Можно подержать?
– Нет, – резко ответила Катя. – Нельзя.
Сергей отступил, снова сел.
– Я помочь хочу, – сказал он. – Алименты буду платить. Официально. Устроюсь на работу, буду переводить каждый месяц. И матери скажу, чтобы отстала. Чтобы не смела к тебе приезжать.
Катя смотрела на него и не верила. Слишком резкая перемена. Слишком вовремя.
– Почему сейчас? – спросила она. – Почему не тогда, когда я звонила тебе из роддома? Почему не тогда, когда я одна здесь мучилась, когда соседи пальцем тыкали, когда опека приходила?
– Я не знал, – повторил Сергей. – Мать сказала, что ты сама виновата, что ты гулящая, что ребёнок неизвестно от кого. А я поверил. Дурак.
– А сейчас что изменилось?
Сергей помолчал, потом ответил:
– Увидел, как она живёт. Мать моя. У неё бизнес, деньги, связи. Она человека закопать может и не поморщится. Я думал, она мне добра желает. А она... она просто внука хочет, чтобы было кого воспитывать, кем командовать. Ленка такая же. Им не ребёнок нужен, им игрушка нужна. А ты... ты мать. Я вижу, как ты с ним. Как держишь, как смотришь. Ты его любишь. А они не умеют любить.
Катя почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Нет, нельзя плакать при нём.
– Поздно, Серёжа, – сказала она тихо. – Поздно спохватился.
– Я знаю, – кивнул он. – Но я хочу помочь. Разреши хоть алименты платить. Я официально признаю отцовство. Сделаю всё, как надо.
– А мать твоя? Она же не отстанет. У неё адвокаты, деньги. Она же сказала, что через суд пойдёт.
Сергей сжал кулаки.
– Я с ней поговорю. Я ей скажу, чтобы отстала. Это мой сын, я имею право решать.
– Право? – Катя не выдержала. – Ты отказался от этого права, когда трубку бросил! Когда сказал, что у тебя другая семья! Какое у тебя теперь право?
– Прости, – только и сказал Сергей. – Прости, Кать. Я всё понимаю. Но дай мне шанс исправить хоть что-то. Для сына.
Он снова посмотрел на спящего малыша, и в глазах его блеснуло что-то похожее на слезу.
В этот момент за окном снова раздался шум мотора. Катя выглянула – к дому подъезжал огромный чёрный внедорожник Сан Саныча. А следом за ним – знакомая иномарка Нины Петровны.
– Оба приехали, – прошептала Катя. – Сейчас начнётся.
Сергей тоже подошёл к окну. Увидел машину матери, выругался сквозь зубы.
– Я не знал, что она приедет. Честно, не знал.
– Верю, – горько сказала Катя. – Теперь уже всё равно.
Сан Саныч вышел первым. Он был в том же тёмном пальто, деловитый и спокойный. У калитки столкнулся с Ниной Петровной и Ленкой, которые вылезли из своей машины.
– Вы кто такой? – набросилась на него Нина Петровна. – Что вам здесь нужно?
– А вы, я вижу, опять за тем же? – спокойно ответил Сан Саныч. – Ребёнка отбирать?
– Это не ваше собачье дело! Мы родственники!
– Родственники, – усмехнулся Сан Саныч. – А ну-ка, предъявите документы, подтверждающие родство.
Ленка выступила вперёд:
– А вы кто? Любовник, что ли? Нашёл себе нищую, пока молодую? Деньги, видно, есть, раз на такой машине ездишь. Только зря стараешься, мы своих прав не уступим.
Сан Саныч даже бровью не повёл. Он открыл калитку и вошёл во двор. Нина Петровна с Ленкой за ним, но на пороге он остановился и обернулся.
– В дом не пущу, пока не успокоитесь. Будете орать – вызову полицию. У меня там знакомые есть, быстро приедут.
Нина Петровна побагровела, но сбавила тон.
– Нам нужно поговорить с Катериной. И с Сергеем. Мой сын там, я знаю.
– Сергей там, – кивнул Сан Саныч. – Но разговор будет при мне. И без истерик.
Он постучал в дверь. Катя открыла. Сан Саныч вошёл, за ним, толкаясь, ввалились Нина Петровна и Ленка.
В горнице стало тесно. Сергей стоял у окна, набычившись. Увидев мать, он поморщился.
– Мам, ты зачем приехала? Я же просил не лезть.
– Не лезть? – взвилась Нина Петровна. – Это ты мне говоришь? Я ради тебя стараюсь, ради внука! А ты с этой... с этой нищенкой сюсюкаешься?
– Не смей так говорить о Кате, – жёстко сказал Сергей. – Она мать моего сына.
– Мать? – Ленка фыркнула. – Посмотри на неё, мать! В лохмотьях, в развалюхе живёт, ребёнок голодный, наверное. Какая из неё мать?
– Замолчи, – оборвал её Сергей. – Обе замолчите. Я сам решил, что буду помогать. Алименты буду платить. И отцовство признаю официально. А вы... вы убирайтесь.
Нина Петровна побелела.
– Ты с ума сошёл? Она тебя окрутила, да? Деньги ей нужны, а не ты!
– Деньги? – Катя не выдержала. – Мне от вас ничего не нужно! Ни денег, ни помощи! Только оставьте меня и сына в покое!
– Не оставим, – отрезала Нина Петровна. – Мы через суд пойдём. У нас адвокат, у нас свидетели. Ты у нас ребёнка выиграешь, как свои уши.
– А вот это мы ещё посмотрим, – раздался спокойный голос Сан Саныча.
Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на Нину Петровну в упор.
– Я, между прочим, тоже не пальцем деланный. У меня адвокаты не хуже. И связи кое-какие есть. Так что вы, уважаемая, не горячитесь. Если начнёте судиться – я вас так прижму, что мало не покажется.
– Да кто ты такой? – заорала Нина Петровна.
– Я тот, кто сорок лет назад твоего сына с того света вытащил, – жёстко сказал Сан Саныч. – Не узнала? А я тебя узнал, Нина. Ты тогда в роддоме лежала, Сережка у тебя синий родился, пуповиной обмотанный. Я кровь сдавал, потому что у твоего мужа группа не подошла. И не надо мне тут про родственников. Я этому ребёнку, – он кивнул на Сережку, – может, ближе, чем ты со своими деньгами.
В комнате повисла тишина. Нина Петровна открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Ленка перестала строить из себя крутую, вжалась в угол. Сергей смотрел на Сан Саныча с изумлением.
– Вы... вы тот самый? – прошептал он. – Мать рассказывала, что какой-то дядька спас меня тогда. Но она имени не называла.
– Не называла, потому что стыдно ей, – усмехнулся Сан Саныч. – Она тогда с мужем своим, с твоим отцом, в ссоре была, он даже кровь сдавать не приехал. А я, друг твоего деда по линии отца, оказался рядом. Сдал кровь, тебя спасли. А потом она меня и думать забыла.
Нина Петровна наконец обрела дар речи.
– Это ничего не меняет, – прошипела она. – Мы всё равно будем судиться.
– Будете – встретимся в суде, – пожал плечами Сан Саныч. – Только учтите: я Кате помогу. И жильё ей дам, и работу, и адвоката. Так что условия у неё будут не хуже ваших. А свидетели ваши... – он обвёл взглядом окна, за которыми маячили соседи, – они ещё подумают, стоит ли против меня идти.
В этот момент в дверь постучали. Катя открыла – на пороге стояла баба Шура. За ней – ещё несколько соседей, включая тётю Клаву и даже Зинку из магазина.
– Чего вам? – спросила Катя растерянно.
Баба Шура выступила вперёд, глянула на Нину Петровну и сказала громко, на всю улицу:
– Мы пришли сказать, что если суд будет, мы за Катю свидетельствовать будем. Что она мать хорошая, ребёнка любит, ухаживает за ним, не пьёт, не гуляет. А вы, – она ткнула пальцем в Нину Петровну, – вы чужие люди, ребёнка никогда не видели, а хотите отобрать. Не по-людски это.
Нина Петровна побагровела ещё больше.
– Да вы что? Вы же на неё жалобы писали!
– Писали, – не моргнув глазом ответила тётя Клава. – По глупости писали. А теперь видим – зря. Катя девка хорошая, не чета вам. Так что идите-ка вы отсюда подобру-поздорову, пока милицию не вызвали.
Соседи загудели, закивали. Нина Петровна с Ленкой оказались в полной изоляции. Даже Сергей стоял отдельно, смотрел на мать с осуждением.
– Убирайтесь, – тихо сказал он. – И больше не приезжайте. Я сам разберусь.
Нина Петровна открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но Ленка дёрнула её за рукав:
– Мать, поехали. Здесь против нас все. Потом придумаем что-нибудь.
Они вышли, хлопнув дверью. Через минуту взревел мотор иномарки, и машина уехала.
В горнице стало тихо. Катя стояла, прижимая к себе Сережку, и смотрела на соседей, на Сан Саныча, на Сергея. В голове было пусто.
– Спасибо вам, – прошептала она. – Всем спасибо.
– Ладно, – махнула рукой баба Шура. – Мы пойдём. А ты, Катя, если что – зови. Мы теперь за тебя горой.
Соседи вышли. Сан Саныч подошёл к Кате, положил руку на плечо.
– Ну что, дочка? Видишь, люди не злые. Просто запуганные. А теперь они за тебя. Держись.
Сергей стоял у окна, не решаясь подойти.
– Я тоже пойду, – сказал он. – Но я всё сделаю, как обещал. Алименты, отцовство. И мать больше не сунется, я прослежу.
Катя кивнула. Сил говорить не было.
Сергей вышел. Сан Саныч тоже собрался уходить.
– Я завтра приеду, – сказал он. – С документами. И с адвокатом. Будем оформлять тебе помощь официально. А ты отдыхай.
Он ушёл. Катя осталась одна. Села в кресло-качалку, прижала Сережку к груди и заплакала. Впервые за долгое время – облегчённо.
За окном темнело. Но в доме становилось теплее. И на душе понемногу отпускало.
Прошёл месяц.
Декабрь встретил Гавриловку крепкими морозами и снегопадами. Деревня утонула в сугробах, печные трубы дымили с утра до вечера, мужики ругали погоду и пили чай с самогоном. А в Катином доме жизнь текла совсем по-другому.
Сан Саныч сдержал слово. Через три дня после той памятной встречи к Кате приехали рабочие. За неделю они перестелили полы, заменили окна, починили печку и побелили потолки. В доме стало тепло и светло, как не было никогда. Потом привезли новую мебель – простую, но добротную: кроватку для Сережки, диван, стол со стульями, шкаф для одежды.
Катя сначала отказывалась, говорила, что не надо, что неудобно. Но Сан Саныч только рукой махнул:
– Не спорь, дочка. Это не мне, это твоему отцу должок. Он бы хотел, чтобы ты хорошо жила.
Сережка рос, толстел, уже улыбался маме и гулил по утрам. Катя устроилась на работу – Сан Саныч нашёл ей место бухгалтера на мебельной фабрике в Покровске. Работать можно было удалённо два дня в неделю, а три – ездить в офис. Сережку взяли в ведомственные ясли при фабрике – для детей сотрудников. Катя сначала боялась оставлять его, но ясли оказались хорошими, тёплыми, с добрыми воспитательницами.
Сергей тоже приходил. Раз в неделю, по выходным. Привозил продукты, памперсы, детское питание. Алименты он оформил официально – принёс Кате документы из суда, где признал отцовство. Смотрел на Сережку подолгу, но на руки брал редко – боялся, стеснялся.
– Ты прости меня, Кать, – говорил он каждый раз. – Я дурак. Я всё понимаю. Но если позволишь, я буду приходить. Хочу, чтобы сын знал отца.
Катя не запрещала. Но и близко не подпускала. Слишком свежа была рана.
Нина Петровна объявилась через две недели. Прислала письмо с адвокатом – официальное, на бланке. Требовала встречи для досудебного урегулирования. Катя отнесла письмо Сан Санычу. Тот прочитал, усмехнулся.
– Не унимается стерва. Ладно, я сам с ними разберусь.
Через неделю пришёл ответ от адвоката Сан Саныча. Короткий и жёсткий: «Встречный иск о клевете и попытке незаконного изъятия несовершеннолетнего. Требование компенсации морального вреда». Нина Петровна притихла. Больше писем не было.
Соседи изменились до неузнаваемости. Баба Шура заходила чуть ли не каждый день – то пирожков принесёт, то с Сережкой посидит, пока Катя в город уезжает. Тётя Клава, та самая, что первой травила, принесла однажды банку варенья и долго мялась у порога.
– Ты это, Кать, – сказала она, глядя в пол. – Ты не серчай на меня, старую дуру. Язык без костей, наговорила сдуру. А ты мать хорошая, я вижу. И дитё у тебя ухоженное. Прости, если можешь.
Катя обняла её. Тётя Клава расплакалась.
Зинка из магазина тоже извинилась. При всех, в магазине, когда Катя зашла за хлебом.
– Кать, я это... – Зинка мялась, краснела. – Ты прости меня за всё. Я дура была, язык мой – враг мой. Если надо чего – приходи, не стесняйся. В долг дам, без вопросов.
Катя кивнула. Зла не держала. Устала злиться.
В середине декабря пришла повестка в суд. Не от Нины Петровны – от органов опеки. Повторная проверка. Катя испугалась сначала, но Сан Саныч успокоил:
– Это плановая. После твоего трудоустройства и улучшения жилья. Всё будет нормально.
Инспектор пришла та же – сухая женщина в синем пальто. Но на этот раз с ней были другие понятые – баба Шура и тётя Клава. Инспектор долго ходила по дому, заглядывала во все углы, но придраться было не к чему. Новые окна, чистота, детская кроватка, игрушки, холодильник полный продуктов.
– Условия хорошие, – сказала она наконец. – Ребёнок ухожен, мать работает. Жалоб от соседей не поступало. Наоборот, только положительные характеристики. Будем считать проверку пройденной.
Катя выдохнула.
Перед Новым годом случилось событие, которого никто не ждал. Приехал Сан Саныч. Не один, а с женщиной – невысокой, седой, с добрыми глазами.
– Знакомься, Катя, – сказал он. – Это моя жена, Тамара Васильевна.
Женщина улыбнулась, протянула Кате руку.
– Здравствуй, Катенька. Много о тебе слышала. Можно посмотреть на малыша?
Катя провела её в комнату, где спал Сережка. Тамара Васильевна долго смотрела на него, потом вытерла слезу.
– На отца твоего похож, – сказала она тихо. – Того самого, что Сашу спас. Те же брови. И характер, видно, такой же будет – упрямый.
Они сидели на кухне, пили чай с бабушкиным вареньем. Тамара Васильевна рассказывала о своей жизни, о детях, о внуках. Оказалось, что у них с Сан Санычем двое сыновей, уже взрослые, живут в Москве.
– Мы с Сашей давно хотели помочь тебе, – говорила она. – Да всё не знали, как. А тут случай представился. Ты не думай, мы не навязываемся. Но если нужна будет помощь – всегда обращайся. Мы теперь вроде как родня.
Катя слушала и не верила. Неужели бывает так, что чужие люди становятся ближе родных?
Перед отъездом Тамара Васильевна достала из сумки свёрток.
– Это тебе, Катенька. От нас с Сашей. Не отказывайся.
В свёртке лежал тёплый вязаный костюмчик для Сережки – красивый, голубой, с зайчиками. И конверт.
– Здесь немного, – сказала Тамара Васильевна. – На первое время. Купите что нужно. И себе обновку сделай, а то вон как одета.
Катя хотела отказаться, но Сан Саныч строго посмотрел:
– Бери, сказано. Не обижай.
Она взяла. Спрятала конверт в шкаф, решив, что потратит только на самое необходимое.
Новый год Катя встречала одна. Сережка спал, и она сидела у окна, смотрела на салюты, которые запускали в деревне. На душе было тепло и спокойно. Впервые за долгое время.
Позвонил Сергей. Поздравил, спросил, можно ли приесть завтра. Катя разрешила. Всё-таки отец.
В начале января случилось то, что перевернуло всё окончательно.
Катя сидела на работе, когда ей позвонила баба Шура.
– Катя, беда! – закричала она в трубку. – Тут эти... Нина Петровна с дочкой! Опять приехали! Пьяные, орут, к дому твоему ломятся. Я милицию вызвала, но ты приезжай скорей!
Катя схватила Сережку из яслей и помчалась в деревню. Всю дорогу тряслась в автобусе, молилась, чтобы ничего не случилось.
Когда она подбегала к дому, уже смеркалось. У калитки толпились соседи. Вокруг стояла милицейская машина с мигалкой. А у крыльца двое полицейских скручивали Нину Петровну и Ленку. Обе были пьяные, орали, ругались матом.
– Это мой внук! – кричала Нина Петровна. – Имею право!
– Ничего вы не имеете, – спокойно отвечал полицейский. – Вы в состоянии алкогольного опьянения, пытались проникнуть в чужое жильё. Это административное правонарушение. Пройдёмте в машину.
Увидев Катю, Ленка рванулась к ней:
– Ах ты дрянь! Это ты всё подстроила! Чтоб ты сдохла!
Полицейские перехватили её, запихнули в машину. Нина Петровна села сама, но на прощание крикнула:
– Мы ещё вернёмся! Суд тебя достанет!
Машина уехала. Соседи расходились, качая головами. Баба Шура подошла к Кате:
– Ты не бойся, Кать. Мы все свидетели. Они пьяные были, дверь ломали. Напишем, что надо.
Катя зашла в дом. Сережка проснулся, заплакал. Она покормила его, укачала, а сама долго сидела в темноте, глядя на заснеженную улицу.
Утром приехал Сан Саныч. Уже знал всё.
– Не переживай, – сказал он. – Я договорился. Их привлекут за хулиганство. Штраф, может, даже административный арест. Им сейчас не до судов будет. А если и пойдут – мы готовы.
И правда. Нина Петровна больше не появлялась. Говорили, что её оштрафовали на крупную сумму, а Ленку на пятнадцать суток посадили. Больше о них никто не слышал.
Февраль выдался морозным, но солнечным. Катя вставала рано, топила печь, кормила Сережку и шла на автобус до Покровска. Работа нравилась, коллектив оказался хорошим. Деньги теперь были – скромные, но на жизнь хватало.
Сергей приходил каждую неделю. Потихоньку научился брать сына на руки, кормить из бутылочки, гулять с ним. Катя смотрела на них и думала: а может, не всё потеряно? Может, человек способен измениться?
Сан Саныч с Тамарой Васильевной приезжали раз в месяц. Привозили гостинцы, игрушки, одежду. Тамара Васильевна учила Катю варить варенье, печь пироги, вязать.
– Ты, главное, не замыкайся, – говорила она. – Жизнь длинная, всякое бывает. Ты молодая, красивая, умная. Всё у тебя будет.
В марте случилось радостное событие. Сан Саныч оформил Кате опекунство – не над ней, а над домом. Оказывается, мать написала заявление, что отказывается от прав на жильё в пользу дочери. Катя стала полноправной хозяйкой.
А в апреле пришло письмо от матери. Короткое, сухое:
«Катя, я выхожу замуж. Остаюсь в Воронеже. В дом не претендую. Живи как знаешь. Если хочешь, приезжай в гости. Мать».
Катя долго держала письмо в руках. Потом сожгла в печке. Не со зла – просто чтобы отпустить. У неё теперь своя жизнь. И в этой жизни нет места обидам.
К лету Катя совсем освоилась. Сережка подрос, начал сидеть, пытался ползать. Дом стал уютным, пахло пирогами и цветами. Катя посадила под окнами георгины – бабушкин сорт.
Соседи теперь заходили запросто. Баба Шура нянчилась с Сережкой, тётя Клава делилась рецептами, Зинка в магазине всегда оставляла самое свежее.
Однажды в воскресенье Катя сидела на крыльце, Сережка возился у ног в манеже. Солнце пригревало, пахло молодой травой. Подошёл Сергей. Сел рядом.
– Кать, – сказал он тихо. – Я понимаю, что не заслужил. Но я хочу быть рядом. Не как муж – пока нет. Как отец. Можно?
Катя посмотрела на него. Потом на сына, который тянул ручки к отцу.
– Можно, – сказала она просто.
Вечером позвонил Сан Саныч.
– Катюха, как дела? – спросил он бодро.
– Хорошо, Сан Саныч. Спасибо вам. За всё спасибо.
– Да ладно тебе. Я же обещал твоему отцу. Вот и выполняю. Ты главное – живи. Радуйся. И сына расти. А мы рядом.
Катя положила трубку, подошла к окну. За окном догорал закат. Деревня готовилась ко сну. Где-то лаяли собаки, мычала корова, пахло дымом и свежестью.
– Слышишь, пап? – прошептала она в темноту. – У меня всё хорошо. Ты там не волнуйся.
Сережка завозился в кроватке, позвал: – Агу!
Катя улыбнулась, подошла к нему, взяла на руки.
– Спи, маленький. Всё хорошо. Теперь всё точно хорошо.
За окном зажигались звёзды. Новая жизнь начиналась. По-настоящему.